Hēmicrania

      В серых стенах небольшой квартиры, что располагалась так высоко, что позволяла наблюдать ранним утром за просыпающимся спешащим городом, ощущалось бесшумное, прерываемое лишь бубнежом телевизора, что кидал цветные отблески на бледное лицо. Дождь медленно облизывал собой окна, пробираясь холодом в поглощённую пасмурной темнотой квартиру. Становилось сонливо, а кожа ощущалась волнами мурашек. Мужчина перевернулся на бок, лениво потираясь щекой о плечо вытянутой руки.       Даже одежда казалась лишённой любых красок, тёмные, иссиня-чёрные волосы выглядели абсолютно выцветшими, разметавшись по смятой простыне. Только одно разгоралось в теле так же сильно — сильное, обжигающее и абсолютно острое. То желание, что концентрировалось круглым влажным пятном на два пальца ниже потрепанного края футболки. Здесь всё было до неправильного верным и восхитительно необходимым. То буйство немыслимых красок и переплетение ароматов казались сейчас убийственными и такими далёкими, будто дышалось иначе, легче и проще, словно первый глоток воздуха после сладостного удушья.       Под ногами заскрипела несчастная упаковка из прозрачного тонкого пластика, извергая из себя лужу из крошек. Юнги наморщил нос, сев на край постели, чтобы брезгливо оттолкнуть раздражительно валяющийся пластик, что приземлился со звоном, ударяясь о пустую алюминиевую банку, одну из десятка пустых и измятых. Раздавшийся в тишине квартиры мелодичный писк заставил альфу подняться на ноги, бегло осмотрев идеальный беспорядок спальни, пропахшей духотой ночного алкоголя и терпкий шлейфом.       Тёмный ирис робко проглядывал через душное облако минувшего утра, распуская мясистые бутоны цвета закатного неба с белыми краями лепестков. Он был сложен почти так же, как хрупки ноты другого цветка, которые грозили пролиться ливнем в этих четырёх серых стенах. Связка ключей брякнула о дверь, когда послышался щелчок замка и шорох пакета, что держал в руке высокий мужчина в куртке на несколько размеров больше положенного.       — Доброе утро, — увидев фигуру, больше походившую на тень, в дверном проёме спальни, Хосок взмахнул ладонью, приветственно помахав, — причешись и помоги мне. Кто-то слишком много ест, Юнги, мне пришлось оставить досыпать тебя одного, чтобы спуститься за завтраком.       — Ты слишком много говоришь, — прошелестел тихий хриплый голос.       — Мог бы уже привыкнуть. Омлет или, может, глазунью?       — Кофе.       — Омлет или пулю в лоб, не беси меня утром, даже если оно достаточно позднее.       Хосоку этот абсолютно взлохмаченный человек, с трудом ориентирующийся в пространстве после долгого и крепкого сна, всегда напоминал некоего кота. Обычного домашнего, только ни в коем случае не чёрного, а белого с розовым подбородком и носом. И такого ленивого, тёплого, огрызающегося. С боевым шрамом, что пересекал правый глаз, доставшийся из уличной драки. Пакет, шурша, упал к ногам, а дверь за спиной захлопнулась, будто сама собой, когда чужие руки коснулись больших и чуточку нелепых, но таких уютных варежек Чона, сминая их и сбрасывая вниз к пакету, из которого выкатилось краснобокое яблоко.       Забота, граничащая с неопытностью и неловкостью вызывала улыбку на губах одного из альф, обнажая розовые дёсна и ровный ряд белоснежных зубов.       — Не хмурься, Юнни, — сказал тот.       — Иди к чёрту.       — А как же глазунья?       Ладони пробрались под воротник пуховой расстёгнутой куртки, проходясь по твёрдым плечами и шее, обвивая её слабо, но ощутимо. Холодного лба Хосока коснулся чужой, более горячий, чей хозяин неловко приподнялся на носочки, чтобы прижаться крепче, дёргая за короткие волосы на затылке. Злое шипение пронзило воздух, стоило опустить собственные ладони на поясницу гостя. Хосок, забравшись под край футболки, легко ущипнул за белый пух на коже альфы.       — Кто такой хороший? — защебетал Чон. — Такой послушный.       — Твой бывший, Сокси, — весело улыбнулся Юнги, сверкая полумесяцами, что сразу же исчезли, а лицо альфы заострилось, словно осунувшись.       Хосок всегда пах какой-то действенной чистотой, ещё ни разу Мину не приходилось слышать на своём напарнике что-то неприятное, вызывающее брезгливость. Даже запах крови на этом человеке приобретал нечто эстетическое, прекрасное. И сейчас мужчине казалось, что он — единственное грязное нечто здесь, пропахшее алкоголем, жгучими специями и печалью. Отполированное ирисом.       Чон Хосок обладал крепким желудком.       — Тебе пизда, Юнни.       — А давай, — альфа схватил согретое после щиплющегося мороза лицо мужчины в подрагивающие от ноющей боли ладони, прижимаясь своим лбом к чужому и потираясь так, чтобы спутать падающие на глаза темные чёлки, — закрой глаза и почувствуй, Сокси, ты так воняешь, это не выносимо. — Юнги хрипло зашептал, срываясь голос то вверх, то вниз. — Закрой глаза и сделай это, ты видишь его? Так красив и желанен. Такая блядская сука, правда?       — Отвратительная сука, — подарив первый абсолютно мокрый поцелуй сухим губам напротив, Хосок подался вперёд, отталкивая от себя мужчину, — цвет?       — Зелёный.       Рычание подобно звериному с таким же оскалом, повисло в воздухе не растворяющимся эхом. Любое движение отдавались жгучей болью, от чего хотелось взвыть. Но это было лишь одно из тысячи желаний, которые взрывались в разгорячённых телах, чьи глаза блестели так сильно, а радужка, подобная крепкому чаю на утреннем солнце, и вовсе пропадала, поглощённая обезумевшим зрачком. Поцелуи были жёсткие, а губы сминали под своим напором чужие тонкие и израненные от укусов увеличившихся острых клыков, сталкиваясь зубами. Прикосновения казались ударами со следами фиолетовых бутонов подтёков синяка. В действиях была сила и соперничество, а в укусах, оставляемых на оголённых участках кожи, оставались метки желанного доминирования с двумя алыми точками клыков.       Становилось невыносимо душно, и простынь, только чуть охлаждающая горячую кожу, сразу же пропитывалась тяжёлым жаром. Голова больно дёрнулась от грубого толчка в грудь, что опрокинул собой альфу с громким протяжным стоном от боли в шейных позвонках. В этом было то наслаждение, которое было сейчас так желанно и правильно. Каждое движение, каким одаривал мужчину Хосок, было наполнено болью и силой, словно борьба за то, что затуманенные похотью глаза смотрели снизу вверх, подчиняясь более сильному беспрекословно. Здесь всё было иначе, аромат с солёными вкраплениями оседал на плечи, придавливая собой. В беспорядке постели, вцепившись воспалёнными пальцами в наполовину упавшее одеяло, Юнги дышал поверхностно и часто, поражённый без права на месть.       Возвышающийся над распростёртым телом альфа, чьи полуприкрытые чайные глаза были объяты дымкой, приоткрыл по-омежьему пухлые губы, чтобы кончиком юркого языка коснуться крупной капли, что тонкой дорожкой опустилась от виска к ямочке над верхней губой. Глупо хлопнув ресницами, засмотревшись на такое действие, Юнги поднял глаза выше, встречаясь с тем, что видели в свой последний раз его цели на его заданиях.       Юнги наблюдал, как его образ больше не принадлежал ему.       Откинувшись на взмокшую простынь, альфа растянулся, закидывая руки за голову, чтобы прижать их к ушам, заглушая бешеный гул от стремительного бега крови. Сколько бы раз это не повторялось, острая боль всегда была новой и ничуть не изменчивой, совершенно отличной от привычных правильных ощущений. Она концентрировалась там, где наспех размазанная слюна делала ничуть не лучше, будто клеймя своими острыми и резкими ощущения. Юнги сгорал заживо, позволяя это.       — Такой покорный, — чуть прохладная ладонь коснулась резинки штанов, легко пробегая под ней и тут же снимая, чтобы оставить альфу в белье с очаровательным влажным подтёком, — кто сейчас в твоей голове, Юнни, он или я?       Длинные тонкие пальцы с паутиной зелёных вен, которые хотелось пережать ногтем, уверенно легли на обжигающую кожу под измятой футболкой, оставив ту на мужчине, но только приподняв к подбородку, чтобы оголить вздымающуюся грудь и провести по ней невесомым касанием. Юнги дёрнулся, когда прикосновение обласкало и опустилось ровно на свежий синяк с желтыми прожилками под острой ключицей. Зашипев, мужчина выгнулся, сталкиваясь с альфой, который, изменив положение руки, подался вперёд, всем весом надавливая под костью на всё больше наливающееся пятно, одарённое красными точками клыков. Нежно-голубая ткань тонко сочеталась с тоном кожи альфы, чьи глаза превращались лишь в полоски белков, закатывая те до колючей боли в глубине черепа. Чон шумно выдохнул через нос, раздувая ноздри и опаляя скулу альфы своим дыханием с почти незаметной нотой опрокинутых в себя градусов. Чем больше Хосок дарил своеобразные ласки, тем больше ощущалось нечто важное, что концентрировалось внизу живота, пачкая ненавистную одежду.       Когда рычание снова сорвалось с губ альфы, Мин лишь тихо проскулил, стоило острым клыкам коснуться задней стороны шеи, прямо под линией роста жестких волос, где самая жгучая боль длилась тягучими минутами. Схватив за волосы, Хосок перетащил мужчину так, чтобы тот оказался поперёк кровати, где больше всего находилось смятых элементов постельного белья для большего удобства. Даже если это было добровольно и с обоюдным согласием, Чон понимал в трезвых просветах нарастающего гона, что ебанное удобство даже для этого человека всё ещё оставалось обязанностью. Поднявшись с кровати под громкий скрип пружин, альфа ловко стянул с себя только самое необходимое, оставаясь в тонком свитшоте, наличие которого сейчас не имело никакого значения, когда перед ним было нечто намного лучше. А именно — смущение того, кто был облит кровью, не преклонив колени.       — Прекрати пялиться, — с ядовитой злостью выплюнул Юнги, упёршись ступней в чужой высокий лоб, отталкивая от себя.       — Просто не позволяй мне это, — легко пожал плечами Чон, — но твой зверь слабее этого, правда, мой хорошенький?       Хватка на щиколотке усилилась, выворачивая ногу под тем углом, который лучше всего напомнит о старой травме. Удовольствие Хосока росло с каждым шепелявым словом, утонувшее в заглушенных стонах того, кто, глубоко в душе таял от подобных имён. Румянец на щеках ощущался так ярко, словно прожигал собой белоснежную кожу. Смахнув с лица влажные пряди, Юнги сипло выдохнул. Разведённые колени неприятно холодил воздух, а продолговатый шрам на правом колене, как прежде, тянул кожу. Но всё это казалось абсолютно никчёмным по сравнению с тем, с какой яростью сгорало всё внутри, где было нечто совершенно неправильное. Ножки кровати проехались чуть в сторону, врезаясь в ящик, что служил тумбочкой для различных склянок. Если прикрыть глаза, то под веками возникал совершенно другой мир, с другими лицами, ощущались цветочные ароматы от сладости которых неприятно сжимался желудок в приступе тошноты. Но если раскрыть слипшиеся от выступившей солёной влаги ресницы, то весь мир растворялся, а напротив был лишь тот, кто без раздумий мог выпустить пулю между глаз, находясь членом в абсолютной заднице.       — Подумай о нём, — не разрывая взгляда одними губами произнёс Юнги, чтобы дотянувшись дрожащими пальцами с покрасневшими костяшками коснуться чужих трепещущих век, закрывая их.       С каждым толчком, что становились до одури оглушающими, альфа съезжал всё дальше, чувствуя под телом, пронзаемое вспышками болезненного удовольствия, как сильнее пропитывается и комкается простынь, падая на холодный пол вместе с одеялом. Непозволительно громко застонав от слишком обжигающего прикосновения матраса к обнажённым лопатком, Юнги оказывался всё ближе к краю, пока его голова не свесилась полностью, а колени не задрожали, заставляя обхватывать собой сильнее, почти впиваясь ногтями в собственный набухший пульсирующий член. Жар разливался всё сильнее, скатываясь к макушке альфы вместе с кровью, на чьих висках вздулись вены от неудобного положения. Язык казался неповоротливым и тяжёлым, свинцовая голова никак не хотела выпускать из себя любые слова. Переливая ком из мыслей, альфа зажмурился, задерживая дыхание, от чего кожу напряжённой шеи изрезали ровные пульсирующие линии вен.       — Из-за, блять, — рвано закричал Мин, срываясь на свистящий хрип и глотая окончания слов и целых мыслей, вперемешку с невольными низкими стонами, словно давясь переполняющими ощущениями, — у меня будет мигрень на целый месяц, чёртов сукин сын.