Донор

      Что случается, когда умирает человек? Кем или чем он становится? Я не знаю. Но уж лучше умереть, чем жить так. Хуже быть уже не может.        Медсестра держит мою руку пока игла медленно скользит в вену, набирая кровь в стеклянную колбу. Хотелось бы мне сказать, что она делает это чтобы успокоить меня, но нет, если я дернусь, она просто сломает мне эту руку. Всё-таки костный мозг, кровь, лимфу и все остальное можно взять из других частей тела.       Я морщусь и пережимаю прокол ватным диском, а медсестра, потеряв ко мне интерес сразу после того, как набрала достаточно крови, покидает палату. Я едва могу дотянуться и нажать на кнопку, которая уберет крепление поперек моей груди. Да, я бунтарь, не люблю сдавать части своего тела, но кто меня спрашивает? Я всего лишь биологический материал, идеально подходящий одному из пациентов — Осаму Дазаю. Нет, я не его брат, и даже не копия, как некоторые делают. Я на 100% генетически совместимый материал, при этом те части ДНК которые у него повреждены или отсутствуют — у меня полностью здоровы. При этом у нас разные родители, если это можно так назвать. Меня вырастили здесь, в этой клинике, специально для того, чтобы спасти Осаму. У меня нет документов, нет денег, нет прав. Меня не существует.       — Чуя! — звонкий голос зовёт меня из коридора. — Я видел как Изабель оттуда выходила, так что прекрати притворяться, что тебя там нет!       Я вздыхаю и почти ползу к двери, оттягивая момент, когда мой мир снова поставят с ног на голову.       Вихрь каштановых кудрей и вот я уже на полу, а на моей спине гордо восседает моя головная боль и по совместительству причина моего существования. У Осаму Дазая острый лимфобластный лейкоз, и вот уже шестнадцать лет он борется с этой болезнью. Диагноз ему поставили ещё когда он был годовалым ребенком, и тогда же было принято решение вырастить для него донора. Родители Осаму наотрез отказались рожать второго ребенка, и, используя генетический материал схожий с их собственным, но от других родителей был выращен я. Мне 15 лет, но возраст моего тела почти такой же, как и Осаму, из-за особого препарата — «ускорителя». Первые четыре года моей жизни я провел как подопытная крыса, из которой выкачивали кровь, лейкоцитов, костный мозг — в общем все, что могло помочь стабилизировать состояние этого придурка. Потом у него была ремиссия, и его родители забрали меня с собой, потому что боялись, что меня могут пустить на органы для других больных, а Осаму, возможно, ещё будет нужна моя помощь. Они были правы. В десятилетнем возрасте он снова попал в больницу и снова из меня качали жизненные соки, отчаянно пытаясь нормализовать его состояние. Был момент, когда все уже потеряли надежду на его выздоровление, и мама Осаму сидела рядом со мной, держала мою руку и шептала что даже если Осаму умрет, она меня «им» не отдаст. Пускай мне и было всего-то девять лет, но я понимал, о чем она. Нас, доноров, на планете от силы двадцать человек, и по идее, нас не должно быть. Сейчас технологии позволяют вырастить что угодно, будь то почка, печень, лёгкое или сердце. Закон запрещает выращивать людей и использовать их как «запчасти». Поэтому как только Осаму умрет или полностью выздоровеет, меня утилизируют, как бракованную деталь. Если, разумеется, меня не решит усыновить кто-нибудь вроде родителей Осаму. Я был благодарен ей, за то, что она это сказала, хотя знал, что скорее всего она не выполнит свое обещание, даже если он умрет.       Но он выжил. Все говорили что это чудо, но я-то знаю, что чудес не бывает, и что не зря из меня выкачали почти всю кровь. Я был его чудом. Но никто даже не подумал о рыжем парнишке-недоростке, который с усталой улыбкой сидел у двери в реанимацию, где лежал Осаму, окружённый подушками, капельницами и врачами.       И вот, месяц назад мы с Осаму снова загремели в эту чёртову яму, и опять не ясно, кто из нас останется жить, если и останется. Осаму пока что вполне оживленный, но с другой стороны ему и не колят так много лекарств, только мою кровь и какой-то препарат, от которого со временем все меньше и меньше пользы.       Как я уже говорил, я вполне себе бунтарь, но дело вовсе не в том, что я не хочу помогать Осаму, просто меня бесит отношение ко мне, будто я вещь. Когда-нибудь драли зуб без анестезии? Так вот, представьте себе, что у вас из костей вытягивают клетки, и тоже без анестезии, всего лишь прикрепив к столу руки и ноги, чтоб не дергались.       — Пойдем! Сегодня на обед картофельное пюре и котлеты, я тебе отдам половину, все равно я не очень хочу есть, — он слазит с моей спины и тянет мою руку на себя. Несмотря на все его усилия, он едва ли мою руку поднять может, не то что меня. Слегка покачиваясь, я встаю на ноги и позволяю Осаму протащить меня в свою палату. Его родители каждый день его навещают, и мама приносит ему обед, хоть врачи и ругаются, а Осаму едва притрагивается к еде. Меня кормят почти безвкусной кашицей, которая по идее помогает восстановить клетки быстрее, но по факту на меня просто не хотят тратить время. Пришел, сдал кровь, вернулся в палату, делай что хочешь. Осаму расположен в соседней палате, и все чаще я ночую там, на мягком кресле рядом с его кроватью. Все равно мне делать больше нечего, книг мало, а рядом с Осаму всегда веселее. Он плохо спит и среди ночи может встать и пойти бегать по коридорам, притворяясь тенью. Хотя сейчас мы уже оба ближе к тому возрасту, когда пора бы уже девчонками интересоваться да в футбол играть, Осаму не интересно ни то, ни другое, по известным причинам. Он предпочитает читать книги и рисовать, хотя порой шило в его заднице зашевелится, и мы идём рисовать на стенах больницы причудливые фигуры или ходим пугаем персонал. Прилетает почти всегда мне, но оно того стоит, потому что он так смеётся, когда нам удается напугать Мори, врача Дазая и, по умолчанию, моего «отца». Это его идея была создать генетически совместимого донора для Осаму.       Мимо моего уха со свистом пролетает шмат картофельного пюре с укропом и кусками фарша. Сзади меня громко ругается медсестра, которая пришла, чтобы вколоть Осаму капельницу. Дазай смеётся, его белые зубы сверкают, а круги под глазами кажутся ещё больше на худом лице. Каштановые кудри трясутся, и он начинает кашлять, продолжая смеяться. Но мне уже не до смеха. Тоненькая струйка крови стекает по подбородку и на белоснежные простыни его кровати.       — Дазай, кровь… — я касаюсь пальцами капель на его одежде. Моя рука трясется. Сзади меня медсестра резко выдыхает и убегает куда-то, видимо искать Мори.       — Эй, Чуя, все хорошо, слышишь? Это уже случалось, все будет в порядке, ты же знаешь. — Дазай трясет меня за плечи. Его лицо кажется ещё бледнее на фоне стекающих по его лицу и подбородку струек крови. С носа тоже капает кровь, и он вытирает ее рукавом.       У меня перед глазами только его лицо, и оно становится все меньше и меньше. Как через огромный слой ваты я слышу как он кричит:       — Помогите! Чуе плохо!       Я пытаюсь улыбнуться и бормочу:       — Это всего лишь анемия, Дазай. Я в порядке, — и темнота забирает меня в свои объятья.       Я прихожу в себя от удара по лицу. Рядом со мной на корточках сидит Мори, сзади него стоит та самая медсестра, которой в волосы попало пюре и ухмыляется. Мори снова заносит руку, и я вжимаюсь в пол.       — Где он, я тебя спрашиваю, гаденыш маленький? Где Осаму?! — в его голосе слышна паника.       — Я-я не знаю, правда не знаю, у него была кровь, а потом, потом…       —М-мори-сан? — дрожащий голос из дверного проема заставляет их обернуться, и я стараюсь забраться как можно дальше от взрослых. — П-почему вы бьете Чую? Ему плохо стало, я за помощью пошел…       Дазай стоит в дверях, тонкая ткань больничной рубашки насквозь пропиталась кровью, которая стекает по его подбородку и капает на пушистый белый ковер.       Мори всего один раз взглянул на Дазая, и сразу сорвался с места. Люди бегали, кричали, а я старался забраться как можно дальше под кровать. В ушах звенело и все что я видел это кровь, пятнами проступающую на белом полу. Осаму увезли на каталке, и крики долго не стихали по всей больнице. В голове только одна мысль: «это все из-за меня».       — Чуя, ты где? Чуя, все хорошо, ты можешь выйти, я не причиню тебе вреда — голос мамы Осаму, тихий и спокойный, разносится по комнате. Сначала я думал, что мне приснилось, но вот под кровать просунулась рука и следом наклонилась голова, усыпанная знакомыми каштановыми кудрями. — Выходи, все в порядке, они ушли.       — А Д-дазай? — я вытираю лицо и только сейчас замечаю, что я плакал.       — С ним все будет хорошо, не беспокойся. Пойдем, тебе нужно выпить воды и поесть, ты там сидишь уже целый день.       Она ведёт меня, как маленького, прочь из комнаты и вверх по ступенькам. Где-то в больнице что-то пищит, и я понимаю что возможно это Осаму сейчас там перестал дышать. Этот звук никогда не предвещает что-то хорошее.       Мы молча сидим на одной из многочисленных скамеек в столовой, но я не могу есть. Здесь так тихо, что кажется будто тишина разобьётся, если я двинусь. Пластиковый стаканчик с водой с хрустом выпрямляется, и мы оба дергаемся, будто от выстрела.       — Все будет хорошо, — шепчет рядом со мной женщина, которая каждый день улыбается, несмотря на то, что ее сын может умереть в любой момент. Я не представляю, насколько это тяжело, ведь даже у меня бывают срывы и истерики по поводу Осаму, а она ни разу даже не говорила со мной о том, что будет, когда он умрет. Только один раз она вообще допустила мысль, что он может умереть, и это было в тот день, шесть лет назад.       — Чуя, ты же знаешь, что я тебя не отдам, верно? Ни Дазая не отдам смерти, ни тебя этим... Этим врачам — я знаю, что она хотела сказать «чудовищам». Ее всегда поражало холодное отношение медперсонала ко мне, будто я вещь, а не человек. «Ну и что, что он донор?»— говорила она. — «Разве это меняет тот факт, что он тоже человек?» Но им было плевать на все, что она говорила.       — Не стоит, тетушка, — я никогда не называю ее мамой в больнице, хотя она настаивает на том, чтобы в их доме я вел себя как ее родной сын. — Вы же знаете, что вряд ли мне позволят жить, если... Если он умрет — я проглатываю ком в горле и встаю из-за стола. Желеобразный концентрат летит в мусорку, но стакан я забираю с собой.       — Чуя...— теплые руки обнимают мои плечи, а в волосы мне утыкается ее нос. — Я тоже боюсь, Чуя, боюсь что он не выживет, каждый раз, когда это случается, я думаю о том, чтобы умереть вместе с ним. Иногда я даже завидую тебе, ведь я бессильна, а ты можешь ему помочь...       Она... Плачет? Я резко оборачиваюсь и обнимаю ее, хватаюсь, как утопающий за соломинку, держу и не отпускаю. По моим щекам тоже текут слезы.       — Идём, к нему пускают по одному посетителю, ты первый, — наконец, всхлипывая, произносит она. — Ты не обращай внимание на меня, это быстро пройдет, я просто... Я просто вижу, насколько он тебе дорог, и понимаю, что даже я люблю его меньше, чем ты. — я замираю, как громом пораженный. — Я ведь не могу позволить себе к нему слишком сильно привязаться, потому что если, нет, когда он умрет, я просто не выдержу. Но ты, ты каждый день первым делом бежишь проверять как там Осаму и, и... — она уже почти захлебывается, — Я же вижу, что ты любишь его, как никого другого на планете Земля. Но Чуя, пожалуйста, Чуя, когда он умрет, ты... Ты не покидай меня тоже, ладно? Пожалуйста, Чуя, я одна не смогу.       Я киваю и сжимаю ее руку, хотя понимаю, что от меня это не зависит. У нее мои поддельные документы, по которым я жил и учился вместе с Осаму, но вряд ли меня вернут ей если он умрет. Я ведь, по факту, собственность клиники.       В конце коридора у нужной нам двери она останавливается и садится на лавочку, и кивает мне, мол, ты иди, я потом зайду. Стеклянная дверь бесшумно открывается и захлопывается за моей спиной.       Осаму лежит в ворохе белых подушек, такой бледный, что его почти нет. Внутривенная капельница мирно капает и пищат датчики сердцебиения. Всего сутки назад он более-менее оживленно бегал, даже сбить меня с ног смог, а сейчас он лежит, не то человек, не то тень.       — Эй... Ну ты чего, блин. Пятнадцать лет тебе, а ты все ревешь. — он устало улыбается и морщится, видимо что-то болит внутри.       — З-заткнись, придурок. Ты даже не представляешь, как я волновался! — в два шага я оказываюсь у кровати, но боюсь сесть и как-то пошевелить его, и падаю прямо на пол, положив голову на край кровати. Его тонкие пальцы гладят упрямые завивающиеся в локоны волосы и собирают с моего лица ещё не высохшие слезы. У него ледяные руки.       — У тебя щеки горят, Чуя, ты не заболел? — и он, и я прекрасно знаем, что я не могу заболеть, разве что если мне насильно вколят каких-нибудь бактерий. И мы оба знаем что значит его вопрос.       — Дазай, ты... Ты умрёшь, да? — мой голос ломается на слове «умрешь», и я позорно опускаю голову.       — Да, я умру. И ты умрёшь. И мама умрет. И врачи в клинике умрут. Все умирают. Это не страшно, Чуя. Страшнее жить, боясь смерти, чем умереть, понимая что жизнь все равно рано или поздно закончится. — он улыбается, и я вижу, что для него эта шутка больше таковой не является. Все свое детство мы с Осаму строили грандиозные планы о том, как мы поедем покорять мир. И хотя мы оба знали, что это невозможно, тогда нам было все равно. Но только сейчас я понимаю, что все это время я продолжал мечтать о невозможном. Мы никогда не сможем жить спокойно. Если он выздоровеет – я умру, потому что не нужен, если он умрет – я умру, и буду рад, потому что не знаю другой жизни.       — Что происходит, Осаму? — мой голос звучит как битое стекло. — Как скоро... Сколько у нас осталось?       — У меня осталось... Чуть больше месяца, наверное. У тебя... Вся жизнь.       — Значит, месяц... Дазай, ты же знаешь, что я твой донор. Меня нет и не должно быть. Но... Если ты хочешь, то... — в горле пустыня, в груди болит, будто по лёгким прошлись наждачкой. Я не могу вдохнуть, не могу сказать.       — Живи, Чуя. Ради себя, а не ради кого-то , кто все равно умрет. Борись. Я знаю что моя мать не отпустит тебя так просто. Помоги ей, пожалуйста. Помоги ей, когда я умру, живи, радуйся и радуй других. Найди свой путь в жизни, путешествуй, покоряй мир, как мы мечтали. Я буду рядом.        — Чуя, тебе пора, осталось пять минут, и я тоже хочу поговорить с ним, — голова тётушки просунулась в комнату.       Я подошёл к двери, и, повернувшись обратно к Осаму, едва заметно кивнул. Дверь закрылась за моей спиной с тихим щелчком.

***

      Ветер треплет мои волосы, когда я стою у почти незаметной могилы, с увядшим букетом цветов на надгробии. Дым от сигареты заменяет мне воздух, и я почти слышу упрек Осаму, что я порчу ему лёгкие. Мы тогда часто смеялись о том, что меня нужно кормить даже лучше, чем его, ведь мой организм здоров, и чтобы у Осаму была здоровая кровь мне нужно хорошо питаться.       — Дазай, я... Задержался. Но я выполнил свое обещание. А теперь... Наверное, мне тоже пора. Я поездил по миру, побывал на море и в горах, выучил четыре языкa, которые мне совершенно ни к чему, объездил полпланеты! Но я не нашел места, где хотел бы остаться. Не нашел свое место в мире. Те люди были правы, знаешь. Меня не должно было существовать, а значит мне здесь нет места. Вернее, без тебя, мне здесь делать нечего. Я помог тетушке чем смог, не опустил руки, когда было тяжело, так что я выполнил свое обещание, верно? Мне жаль, что так получилось, правда жаль, но я не мог знать о том, что самолёт упадет, верно? Если бы я только не позвал ее к себе, а прилетел сам... Но я уже не могу это исправить, и мне правда жаль. Надеюсь, она тебя нашла, где бы ты ни был.       Сигарета догорает в подрагивающих пальцах, и я смотрю на нее, не видя ничего кроме тлеющего кончика. Вот так же и люди, как сигареты. Кто-то медленно тлеет, а кто-то сгорает в считанные секунды, не оставив ни следа.       Я сжимаю в кармане шприц и думаю о том, как просто было бы умереть прямо сейчас. Но тогда... Тогда я вряд-ли смогу лечь в землю рядом с ним. Мне, как самоубийце, да ещё и нелегально созданному донору, будет прямая дорога в крематорий. Вместо яда я достаю из кармана телефон. Набираю номер.       — Зравствуйте, Мори-сан, это Чуя. Помните меня? Вы мой создатель. Я хочу, чтобы все мои органы, которые ещё здоровы, пошли на спасение ваших больных. Единственное, что я прошу взамен – похороните меня рядом с Осаму Дазаем. Я его донор.