Я могу

— Тебе пока нельзя пользоваться палочкой, дорогой, — Марта успокаивающе гладила его по плечу. — Очень скоро ты поправишься и сможешь заниматься всем, чем пожелаешь, а пока… а пока… — в поисках поддержки она обернулась к другим колдомедикам. — А пока как насчет еще нескольких автографов? Но красивое павлинье перо было беспощадно брошено на пол. — В последнее время он так странно ведет себя, — пробормотала целительница, нежно отряхивая перемятое перо. — Уже несколько дней он совсем ничего не подписывает. Все время требует палочку, рвется куда-то убежать… капризничает, не хочет есть, что-то твердит о вампирах и оборотнях, — она сокрушенно покачала головой. — Разве это не значит, что он начинает вспоминать свою прошлую жизнь? — Гилдероя уже уводили под руки, и тот больше не сопротивлялся, снова становясь улыбчивым, добродушным и беспамятным, но эти минуты приходили теперь все реже и реже. — Нам никто не угрожает, дорогой. Больница совершенно безопасна. — Гилдерой беспокойно вертел головой и заунывно хныкал, сминая в пальцах собственные кудри. — Не нужно, ты так испортишь свои прекрасные волосы. Обычно такие слова действовали безотказно, но в этот раз Гилдерой только дернул сильнее, и целая прядь осталась у него в руке. Марта ласково, но торопливо разжала его пальцы. Осторожно поправила растрепанную прическу. Гилдерой всегда так заботился о своей прическе, и о своей одежде, и о своем идеальном почерке — остальное мало волновало его, но все изменилось несколько недель назад. Марта осторожно положила на его прикроватную тумбочку несколько открыток от поклонников — они приходили все реже и реже, и Гилдерой ценил каждую из них, мог рассматривать часами, но на новые он даже не взглянул; даже хуже — вздрогнул и отвернулся, будто увидел что-то неприятное. — С ним что-то происходит, — сокрушенно сказала Марта следующим утром. — Он уже который день сам не свой. Совсем на себя не похож. И знаешь, что он повторял вчера перед сном? «Это не мое» — вот что он говорил. Что бы это могло значить? Ее подруга лишь пожала плечами. Разговоры Марты о Гилдерое понемногу утомляли всех вокруг. Каждый в их больнице успел устать от необычного пациента, и больше не сюсюкал с ним, и не обращал внимания на его капризы. Никому больше не было дела до того, менялось ли его настроение, хотел ли он оставлять автографы и расчесывался ли по утрам. Когда Марта зашла в его палату, ее туфли зашелестели в тысяче мелких клочков. Это разорваны написанные Локхартом книги, каждый экземпляр, который он почти в буквальном смысле зачитал до дыр. Движением палочки Марта убрала обрывки, и Гилдерой посмотрел на ее палочку со странной жалостью и сожалением, и одновременно — с легким испугом. — Дорогой, зачем ты… зачем ты порвал все свои книги? — ее голос едва не сорвался, она была испугана этой неожиданной переменой. Не один год Гилдерой был самым ласковым существом, которое только можно было встретить в больнице — и за ее пределами. Что за корни были у этих перемен? Значили ли они возвращение памяти, или это был лишь путь к полному сумасшествию? — Они не мои, — прошептал Гилдерой, его напряженный взгляд упирался в стену. — Здесь нет ничего моего. И я ничего не умею. И мне надоело… надоело быть здесь! — он взбрыкнул ногами, как непослушный ребенок, и уткнулся лицом в сгиб локтя. Обычно Марта легко могла успокоить его, гладя по голове, но в этот раз она не решилась протянуть руку. Ей показалось вдруг, что перед ней лежал уже не большой ребенок, которого можно было успокоить конфетой и яркой открыткой. Может быть, это и вправду означало начало тернистого пути к излечению. Она так привыкла к старому Локхарту, что почти не желала этого — хотя целительнице думать так, конечно же, не полагалось. Марта снова была у Гилдероя — пыталась образумить его, утешить, допытаться до истины, — когда в коридорах послышался шум, крики и топот ног. Такое случалось, когда особенно буйный пациент пытался покинуть больницу, и Марта умела с ними справляться. Она выскочила из палаты и запоздало поняла, что это не колдомедики гнались за беглецом — напротив, они сами убегали от пока еще невидимой угрозы. — Пожиратели Смерти, — крикнул ей кто-то с круглыми от испуга глазами. — В больницу вломились Пожиратели Смерти, они пытаются отыскать кого-то!.. Отыскать кого-то! Настоящие целители не могли позволить тревожить своих пациентов. Марта уперла руки в бока и заставила свое лицо принять самое строгое выражение, которым не раз убеждала больных согласиться на самые неприятные процедуры. Но, конечно, в этот раз все было совсем по-другому. — С дороги! — услышала он чей-то леденящий душу голос, и этот приказ заставил ее ноги приросли к полу; она хотела бы броситься прочь, чтобы спастись, но уже не могла. Надвигавшийся на нее человек поднял палочку. Сейчас он заставит ее убраться — каким-нибудь заклинанием, вероятно, смертельным. Из палаты следом за ней выскочил Гилдерой. Бедняга — неужели и он должен будет умереть в месте, ставшим ему вторым домом? Гилдерой протянул руку и выхватил ее палочку, а потом направил ее вперед и что-то выкрикнул, кажется, простое «Остолбеней», но нападавший явно не ожидал от пациента такой прыти. Он упал, когда у него подломились ноги, и Локхарт пораженно наблюдал за этим падением, словно за каким-то удивительным чудом. — Я защитил тебя, — сказал он робко, таким нежным, восторженным голосом, к которому Марта так привыкла. — Да, дорогой, — Марта с трудом смогла подобрать слова. — Ты меня спас. — Я тебя спас, — умильно повторил тот и наконец-то заулыбался снова. — Я смог. Я могу. Я могу!..