Пока ты уходишь

Однажды я встретил человека, Которого не было и нет... Эх, как бы я хотел, Чтобы этого человека Не было в жизни моей вообще.*

Удар — сильный, такой, что из глаз полетели искры, разбиваясь на сотни маленьких точечек, как запущенный в небо огромный салют. Миша чувствует, как его щека и область челюсти нещадно болят, словно горят, и он хватается за собственное лицо, прижимаясь к обшарпанной стене, с которой тут же посыпалась побелка; спину обдает волной боли, Коллинз морщится и сгибается пополам. Поднять взгляд на Дженсена сейчас страшнее, чем с закрытыми глазами прыгнуть с обрыва в зияющую бездну. По подбородку потекло что-то теплое и липкое — кровь из нижней губы, которую почти что рассекло. Чужая сильная рука тут же стискивает глотку, словно клешни, становится тяжело дышать, и Миша начинает кашлять. – Убирайся из моей жизни! – прямо в лицо Дженсен рычит, словно дикий пес, увидавший кота, и Миша улыбается сквозь боль запачканными в крови губами. Прямо перед ним, буквально в дюйме, горящие глаза — блестящие, злые, наполненные болью и обидой, невероятно зеленые — так близко, что можно увидеть, как расширяется зрачок, затопляет изумрудную радужку. Коллинз даже не цепляется за его запястье, попытавшись оторвать от собственной шеи, на которой точно останутся синяки, следы от пальцев. Миша улыбается ему снова, губы щиплет, прямо в уголке рта раскрывается полученная рана, но это уже почти что неважно. Коллинз не пытается защититься, лягнуть Эклза, пихнуть острой коленкой в пах, чтобы высвободиться из душащей хватки. Сейчас Дженсен выглядит по-настоящему зло, хочется сжать пальцы сильнее, перекрывая воздух, которого и так мало, но рука словно окаменела в одном положении. Синие глаза блестят, смеются, несмотря на то, что из уголков текут слезы из-за перекрытого кислорода, и Дженсен не может ни выкинуть его отсюда, из подвала его родителей, где стоят огромные шкафы с множеством полочек, а в них — наполненные бутылки давнего вина, ни задушить к чертовой матери. Нужно было лишь спуститься сюда, ничего не нарушив, не испачкать свои белоснежные брюки и рубашку с жилетом, схватить первую попавшуюся бутылку и унести вопящей толпе на огромном дворе поместья Эклзов. Вот и все — ничего проще, но лучше бы Дженсен отправил сюда сестру Джули. Лучше ее, уже едва различимо захмелевшую, чем спустя пару минут после спуска обернуться и в тусклом свете керосиновой лампочки, висевшей под потолком, разглядеть его — как всегда насмехающегося, с вальяжно распахнутым черным пиджаком и растрепанными темными волосами. Перед глазами вспыхивает эпизод, когда, зайдя в гостиную собственного дома в Эри, Дженсен увидел два тела, сплетенного воедино: своего возлюбленного, обнимающего его младшую сестренку Джули. «Джули — шлюха», – проносится в голове, словно эхо, отчеканивается от стенок черепа и заседает где-то в мозгу. – Дженни, – приторно-сладким голосом шепчет Миша, прекрасно зная, как это действует на Дженсена: как валерьянка на кота. Сукин сын. Он знает, что делает. Только Миша так называет Дженсена, только этот подонок своим прекрасным хриплым голосом; Джули называет брата Дженс, родители сына — Дженси, и только Коллинз — Дженни. Его рука поднимается к щеке Эклза и тот не в силах ее убрать, не в силах одернуть, ударить по ней, отодвинуть голову. Пальцы, стройные, почти что тощие, с выступающими косточками, с аккуратными ноготками, с грубой кожей из-за частой работы с бумагами, касаются скул, проводят как будто осторожно, но на самом деле — словно дрессировщик, гладящий непослушного пса: в действительности свободная рука, спрятанная за спину, стискивает кнут. Дженсен глядит в его прекрасное лицо, в глаза — синие-синие, с короткими, но пушистыми и густыми ресницами, бросающими тени на рельефные скулы. «Коллинз — шлюха», – проносится в мыслях. – Как же я ненавижу тебя, – бессильно шепчет Эклз, едва сдерживая дрожащие губы, осознавая, что ни черта уже не поможет. Его пальцы трясутся, когда ослабляется хватка, он почти что убирает ладонь и отскакивает на безопасное от Коллинза расстояние, но перед глазами — два тела, двигающиеся в такт, и Дженсен снова стискивает горло своего возлюбленного. Миша улыбается на его слова — словно Эклз сказал что-то смешное, а затем Дженсен чувствует, как по спине, к пояснице, ползет чужая рука, пересчитывая выступающие под тонкой тканью жилета и рубашки позвонки. Эклз почти что готов зарыдать от собственного бессилия, и руки почти что опускаются — хватка ослабевает, постепенно, медленно, но верно сходя на нет, и пальцы всего лишь касаются нежной кожи на шее Коллинза. Глаза распахнуты как от пощечины, все еще пылают синим пламенем боли и обиды. Миша по-прежнему скалится, демонстрируя ряд ровных белых зубов, потому что чувствует свою победу. Дрессировщик, приструнивший дикого пса, улыбается точно так же. Дженсен хочет ударить его, руки чешутся вмазать по этому самодовольному лицу, но вместо этого он не шевелится, лишь чувствует, как красивые худые пальцы оглаживают бедра, обтянутые белой тканью брюк. В любой момент может зайти кто-нибудь с их посиделки около огромных костров на дворе у поместья Эклзов, но это, видимо, только распаляет Коллинза, потому что он и не думает убирать руку. Дверь, хлипкая, едва ли держащаяся на петлях, покачивается туда-сюда от ночного прохладного ветра, дующего со стороны лесного озера, такого крошечного, что и на карте не разглядеть, и скрипит. – Ты такой красивый, мой Дженни, – тихо шепчет Миша, и его дыхание обжигает щеку, как языки пламени. Почему-то по телу расползаются мурашки, разбегаются в разные стороны, словно напуганная стая мышей. Дженсен чувствует дрожь, как подкашиваются колени, и его глаза впиваются взглядом в Коллинза. Этого ублюдка. Этого ненавистного ублюдка. Настолько прекрасного, что Эклз не может удержаться от легкого прикосновения к его щекам — идеально гладким. Он специально побрился перед приходом в их дом, но для кого — для него, Дженсена, или Джули? Ненависть в глазах так легко читается, она почти что взаимна. – Я ненавижу тебя, – повторяет Эклз уже в сотый раз, а затем, наблюдая за ухмылкой на губах Коллинза, грубо его целует, вдавливая в обшарпанную стену позади. Коллинз шипит, когда Дженсен его кусает, слишком сильно водит по бокам, оставляя синяки. Миша его тоже отчасти ненавидит, когда впивается в его спину ногтями и резко проводит по белому жилету. Дженсен чувствует кровь у себя во рту, ее металлический привкус, губы стали скользить легче, чмокающие звуки раздавались по всему подвалу, оглушая. Эклз отстраняется, держит Коллинза за грудки пиджака и смотрит в его глаза, в расширенные зрачки, которые почти что затопили радужку — осталась лишь синяя полоска, обрамляющая черноту. – Знаю, – шепчет Коллинз, находясь так близко, что при разговоре его губы задевали губы Эклза, почти что целуя, распаляя, дразня. Они словно соревнуются, но каждый в курсе, что на самом деле они играют в игру, и победитель уже давным-давно известен всем. Игра «когда же сломается Дженсен?» уже давно подошла к концу — и конец этот очевиден. В одну секунду все меняется, и Миша одним рывком прижимает Дженсена к стене, хватаясь за грудки его жилета; Эклз глухо шипит, ощущая разливающуюся по спине боль, но лишь почувствовал влажные губы на своей шее, как все забылось. Все, кроме обиды и злости, которые гулко бились внутри, как сердце — слились с ним, став одним целым. Это превратилось в одну большую ненависть, которой они каждый раз обмениваются. Дженсен точно знает, что будет делать Миша, как только выйдет за пределы подвала с засосом Эклза на шее, с его запахом на себе, и из-за этого хочется дернуться, отпихнуть Коллинза от себя и свалить куда подальше, повторить, чтобы тот убирался из дома Эклзов, из жизни Эклзов, но все, на что Дженсен способен — это вцепиться пальцами в растрепанные Мишины волосы, хватая мягкие пряди, прижимая его ближе к своей шее. Коллинз облизывает его ключицы, оттянув ворот рубашки, ставит красный засос, тут же выцеловывая его, поднимаясь по шее легкими поцелуями к подбородку. Руки сами по себе тянуться к пиджаку Миши, стягивая его с горячего тела, к спине уже прилипла серая рубашка, и Эклз с трудом ее расстегивает, пальцами тут же массируя твердые соски, оглаживая мускулистую грудь. – Мой Дженни, – сладко тянет Коллинз, и его голос тягучий, как мед. Дженсен закрывает глаза и ахает, почувствовав Мишину руку, стискивающую его пах сквозь грубую ткань брюк. Как же хочется его выкинуть отсюда, но, боже, насколько же он его любит. – Так что там с...? – голос — радостный, пьяный, знакомый — раздается прямо в дверях, и Дженсен едва находит в себе силы оторвать от себя Коллинза. Тот глядит на влетевших в подвал друзей Джули — двух парней, уже изрядно пьяных, но все еще осознающих, а точнее не понимающих, что здесь происходит. Их глаза вытаращены, грозясь выпасть из орбит, и Эклз, растерявшись, как сквозь пелену слышит рык Коллинза: – А ну проваливайте! Парни еще стоят в дверном проеме какое-то время, не способные переварить информацию, а затем действительно проваливают, хлопнув хлипкой дверью. Миша, все еще сжимая бедра Дженсена, резко сажает того на едва державшийся стол, который тихо-мирно стоял в углу помещения. – Вот придурки, – выдыхает Коллинз в рот Дженсену, и тот стонет, вновь ощущая ладонь Миши, сжимающую твердый член, раздвигает ноги шире, чтобы Коллинз пристроился между ними. – Совершенно придурки, – соглашается Эклз, не соображая, что вообще говорит, потому что пальцы Коллинза расстегивают маленькую пуговицу на ширинке Дженсена и вынимая его горячий член, чувствуя влажную естественную смазку на своих пальцах. Эклз шипит сквозь стиснутые зубы, про незваных гостей, только что завалившихся к ним на огонек, мигом забывается; большим пальцем Миша обводит головку, усиливая невероятные чувства. Дженсен дотрагивался до себя довольно часто, ему ведь всего лишь девятнадцать, а особенно когда мысли о Коллинзе настигают тебя прямо перед сном и становится ужасно жарко в комнате и тесно — в штанах, рука превращается в хорошего помощника. Тем не менее, когда до тебя дотрагивается человек, которого ты так отчаянно любишь, человек, который словно знает, что тебе нужно, как будет приятнее, знает, стоит ли сжимать в руке сильнее и грубо водить, позволяя вдалбливаться в собственный кулак, или же нежно и медленно, растягивая удовольствие и пальцами поглаживая каждую венку — именно тогда внутри все перемешивается, подобно шторму, мозги отключаются на время, а перед глазами заедает единственный образ. Миша наблюдает, как меняется лицо Дженсена, как тот резко сжимает пальцы на плечах, почти что до боли, как тот закусывает испачканную в крови губу, жмурит глаза, а стоит Коллинзу вновь надавить на головку, размазывая смазку, прекрасные губы распахиваются в удивленном вздохе. Дженсен такой молодой и такой красивый, он всего лишь на четыре года младше самого Коллинза, он учится в Пенсильванском колледже, а Миша работает на отца, поваром в небольшой закусочной в Эри. У Дженсена родители аристократы, у Коллинза — обычные работяги, их семьи даже дружат, их мамы думают, что Миша будет отличным другом Дженсену и верным мужем Джули, но насколько же они неправы. Коллинз думает об этом, когда старательно вылизывает шею Дженсена — влажную от пота и слюны, поблескивающую в тусклом свете подвала, и улыбается, оставляя очередной засос, наблюдая, как тот расцветает на горле Эклза, прямо около кадыка. Хороший друг и верный муж? Как же это забавно. Дженсен старался взять себя в руки, сделать что угодно, лишь бы хоть как-либо взять контроль над ситуацией, но снова проигрывал, когда громко стонал имя Коллинза, когда кусал его плечи, шею, ключицы, и этого было мало. Миша всегда был лидером, он был принцем с блистающей харизмой, большим будущим и умопомрачительной внешностью, дамы всегда велись на его синие глаза — точно так же, как когда-то повелся и Дженсен. Коллинз порывисто пытается стащить брюки с бедер Эклза, тот ерзает на месте, стараясь помочь, отвлекаясь от ощущений на своем члене, но только мешает Мише. В итоге тот резко целует Дженсена, сминая его губы, и наконец-то стаскивает ненавистные штаны вместе с бельем. Ощутив холодный воздух, касающийся разгоряченных бедер, и шершавую поверхность стола под голыми бедрами, Эклз сжимает руки на плечах Миши еще сильнее. А Коллинз, не теряя времени, тут же хватает Дженсена за ягодицы, грубо их сминая, оставляя не хилые синяки, и именно поэтому Эклз стонет, закрыв глаза. Ему нравится чувствовать тонкие пальцы самого ненавистно-любимого человека в опасной близости от собственного заднего прохода — и Дженсен уверен, что это звучит дико. Просто ужасно дико и пошло, но Эклз не может удержаться от резкого поцелуя, от укуса пораненной губы, от всхлипа, когда Коллинз прижимается собственным бугорком на ширинке к бедру партнера, когда имитирует секс, покачивая бедрами туда-сюда, и стол скрипит, покачивается в такт толчкам. Дженсен хочет прекратить все это, та часть, что еще не до конца растеряла всю свою гордость, что еще может что-то сказать, хочет выкинуть этого парня отсюда, навсегда выкинуть, но другая, большая его часть, готова умолять, лишь бы Миша поскорее стянул свои чертовы брюки и наконец вошел, дав почувствовать болезненно-приятную заполненность, которую так не хватало все эти два месяца, все то время, что первая часть Эклза старалась разбудить здравый смысл. Здравого смысла давно уже нет, Дженсен это где-то глубоко внутри себя слышит, хочет заткнуть, но не может. Миша действует на него, как валерьянка на кота, Эклз сходит с ума от этого дурмана, от умопомрачительного аромата, что исходит от Коллинза, что чувствует только он. Даже Джули не чувствует. Эта шлюха не чувствует. Внутри разливается приятное тепло, стоит об этом подумать, и Дженсен находит губы Миши в который раз. Ему больно целовать, хотя должно быть совсем наоборот, в конце концов, это не у Дженсена губы разодраны, но почему-то все равно болезненно — до того самого момента, как Коллинз наконец-таки отстраняется от Эклза, чтобы коснуться пальцами его губ, надавливая, и каждый знает, что нужно делать дальше. Облизать, нежно посасывая, предвкушая горячее проникновение, после которого зад будет болеть и ныть еще неделю, но такое прекрасное и долгожданное. Дженсен Эклз никогда не признается в этом никому, даже самому себе, даже Джареду, лучшему другу, сейчас пляшущему где-то у костра, что Миша Коллинз его единственный мужчина. Больше ни один представитель его пола, лишь неизвестные девицы. Злость и обида в одном флаконе — это ревность, и когда Дженсен смотрел, как этот самый единственный обжимался с его младшей сестрой Джули, тогда он мог позволить познакомиться с парой девушек, которых он сейчас и не помнит, и взять их в уединенном месте. Коллинз злился, плевался ядом, рычал и грубо трахал после того, как обязательно узнавал, заставал своего любовника с другой, а затем все повторялось по кругу. К слову, Дженсен устал от этого первым. Проникновение в горячее нутро было почти что безболезненным, разве что неприятным, но таким желанным, что Дженсен лишь целовал Коллинза, углубляя поцелуй, вылизывая его прекрасный рот, подчиняя его язык, посасывая его, как любовник всегда любил. Он говорил, что Джули так не делала — никогда, и это было похоже на комплимент. Эклз не знал, куда деть свои губы, когда Коллинз вылизывал его шею и ключицы, толкаясь пальцами еще глубже, по самые фаланги, двигался и «ножницами», и сгибал их, растягивая как можно сильнее. Поначалу движения приносили дискомфорт, задница горела из-за редкого секса, но затем стало приятно, эта невероятная заполненность, это удовольствие, вперемешку с болью, эта нирвана мазохиста. Дженсен выгибался в пояснице, кусал губы, отчего те становились белыми, старался насадиться как можно сильнее, потому что ему это было невероятно нужно. Ему был нужен Миша, самый ненавистный-любимый человек на свете. Пальцы выходят из него с чмокающим звуком, и Дженсен стонет, ощущая пустоту, сжимается, ищет Коллинза, и, услышав звук падающих на пол брюк, чувствует горячую плоть у своего прохода, чувствует, как влажная головка мажет смазкой меж разведенных ягодиц, и это буквально сводит с ума. – Ну же! – сквозь зубы шипит Эклз, хватается за хрупкие с виду плечи Миши и обвивает его узкую мужскую талию ногами, прижимая ближе, но все равно не ощущая проникновения. Этот сукин сын его дразнит. – Ты хочешь, чтобы я сделал это? – Горячий шепот обжег ушную раковину, Коллинз вобрал мочку уха в свой влажный рот, посасывая его, двигая бедрами, имитируя секс, а Дженсен готов его убить. Как же он все-таки его любит-ненавидит. – Издеваешься, – не спрашивает — утверждает Дженсен, закрывая глаза всякий раз, как головка проникает в него, мажет естественной смазкой шелковистые стенки, а затем исчезает. У Коллинза невероятная выдержка, невероятное самообладание, сам Эклз давно бы сорвался, но только не этот парень — он может измываться сколько угодно, а затем одним резким движением войти, тут же заставляя партнера кончить с вскриком собственного имени. – Разумеется, нет, Дженни, – сладко протягивает Мишин голос, его пальцы сильно впиваются в ягодицы любовника — в который раз — и оставляют следы. – Если ты сейчас же меня не трахнешь, я убью тебя, даю слово, – рычит Эклз и едва ли успевает закончить предложение, как твердый горячий член входит в него до основания, и удивленное аханье вырывается изо рта почти что сразу. Кажется, что проходит вечность, на самом деле — пара секунд, прежде чем Коллинз начинает двигаться внутри, с хлюпающим звуком то выходя наполовину, то заполняя, казалось, до пределов, но с каждым толчком оказывался еще глубже. Это было умопомрачительно, и Дженсен всхлипывал, вскрикивал, поджимал пальцы на ногах, жмурил глаза, распахивал их всякий раз, как головка члена проезжалась по простате, и шептал одно-единственное имя почти что неслышно. Он надеялся, что неслышно. Коллинз зависал на какое-то время, облегченно выдыхая, а затем словно срывался с тормозов, вдалбливал Эклза спиной в хлипкую и грязную поверхность стола, раскачиваясь бедрами туда-сюда, задевая чувствительный член любовника подтянутым животом, ощущая, как естественная смазка мажет торс. – Твою мать, – Дженсен не ругается в повседневной жизни, но сейчас не ругнуться просто не может — ощущения невероятные, а тело накалено до предела, казалось, дотронешься до шеи и обожжешься. Но Мишу это не пугало, он охотно проводил языком по кадыку, посасывал его, спускался к ключицам, кусал их, а когда входил особо глубоко и Эклз сжимался вокруг его ствола, сильно кусал в изгиб шеи. Стол скрипел и качался, ударяясь о стенку с каждым новым мощным толчком, и Дженсен едва ли заглушал его своими стонами и криками, до боли впиваясь пальцами в спину и плечи любовника, а порой шипел «то-самое» имя. Чертов сукин сын этот Коллинз! Опьяняющий, очаровывающий, обворожительный сукин сын. Мягкие влажные губы сильно целуют, придавливая голову к шершавой столешнице, и Дженсен чувствует несильную боль в области затылка. Миша, словно прочитав мысли, перемещает одну руку с крепкого бедра и подкладывает ее под голову любовника, смягчая его удары. И снова целует, не углубляя поцелуй, но достаточно пошло и влажно, с чмокающим звуком меняя угол поцелуев. – Боже, я почти... – Дженсен сильно кусает губу, отстранившись, и запрокидывает голову. Он тянет руку к собственному члену и накрывает его, смыкая пальцы вокруг, сжимая их и грубо двигая, сбиваясь с ритма. – Попробуем вместе? – из-за сбившегося дыхания разобрать его слова трудно, но у Эклза это получается, он кивает и снова накрывает губы Коллинза своими, сжимаясь вокруг партнера. Он выдыхает его имя почти предельно ясно, когда его ослепляет вспышка и рука становится влажной от собственной спермы. Дженсен уверен, что испачкал живот Коллинза и его грудь, скорее всего, попало и на рубашку, но это даже хорошо. Расслабившись, он чувствует, что обмяк в напряженных руках, чувствует внутри себя член, а Миша в конец сбился с ритма, сильно вцепился в бедра любовника, было видно, что он на грани. Дженсен тянется к нему и оставляет красный засос на самом видном месте, затем снова засасывает кожу, только уже на ключице Коллинза, затем — на изгибе шеи, а спустя пару секунд чувствует, как внутрь выбрызгивается теплое семя, заполняя почти что до предела. Миша навалился на него, положив голову на плечо, тяжелое дыхание щекотало ключицы, а по ногам стекала горячая вязкая сперма. Чувствовать его вес на себе так приятно и тепло, что Эклз не выдерживает этой пытки и поднимает руку, чтобы провести по черным растрепанным волосам, намокшим от пота. Потолок — старый дряхлый, с множеством трещин, расползающихся в разные стороны, как паутина, — кажется самым интересным зрелищем на свете; в голове свистит ветер, осознание всего накроет потоком лишь спустя какое-то время, но точно не сейчас. Сейчас хорошо и легко обоим. – Останешься? – вдруг выдает Эклз и лишь спустя какое-то время понимает, что брякнул. Глупо надеется на нечто подобное, потому что его любовник — Миша Коллинз, который трахается еще и с сестрой Дженсена. И еще с множеством девушек и парней Эри. Коллинз хмыкает, приподняв руку и проведя по расслабленной руке партнера. – В подвале? Нет, спасибо, Дженни, – видно, как его плечи слабо содрогаются от легкого смеха, Дженсен почти что готов предложить подняться наверх, в его комнату, но вовремя осознает, что лучше промолчать. – Я пойду, – оповещает Коллинз спустя какое-то время, сползает с любовника и натягивает свои брюки, испачкавшиеся в грязи на полу. Дженсен кое-как поднимается, чувствуя неприятные покалывания в заднице, и натягивает свои штаны, кутается в рубашку, только сейчас понимает, как здесь холодно. Миша улыбается своей прекрасной улыбкой, прикладывает два пальца к виску, отдавая честь, и застегивает рубашку по пути к двери. Дженсен жмурится и сваливается прямо на пол, впивается пальцами в «ежик» мягких волос на голове и до боли их стискивает. Хочется заорать, но никаких сил нет. Вино давным-давно забыто, сколько вообще времени прошло? Эклз смотрит в дверной проем, наблюдая, как Коллинз выходит, широко улыбаясь толпе, подходит к Джули, обнимает ее за талию и принимает из чьих-то рук стакан горячительного. Дженсен смотрит ему в спину, пока он уходит. __________ * - Отсылка к цитате из фильма "Призраки в Коннектитуке".