я не хотел этого знать!

Серёжа говорит, что всё это — от лукавого, и не добавляет, что гомофобит и вообще, что всё это болезнь — и на том спасибо, родной, я и сам ещё не до конца принимаю, что влюбился, блять, в друга, в мужика, и что эксперименты в молодости были нифига не эксперименты. Дима — всепрощающий отец — его так даже фанаты называют, отцом, — ничего не говорит: пожимает плечами, кивает, потирает руки. Он нервничает и старается никак эту реакцию нам не показать, но видно, видно, никуда не деться — столько лет бок о бок, вся страна вдоль и поперек на всех видах транспорта. Антон нервничает — и скрыть этого не пытается, стоит рядом, опускает голову, и ему, кажется, стыдно, неловко, неуютно, неприятно, больно, он, как обычно, разволновался, залез в свою раковину, полную неуверенности, и потерялся в ней, о помощи просить так и не научился, а я ведь так долго пытаюсь его этому научить. ладно, успеется. — ну, и че? — голос какой-то и не мой как будто, выше от волнения, чем хотелось бы, неприятно, морщусь, начинаю даже на себя злиться: хорош, конечно, тебе ещё Шаста в себя после этой ситуации приводить, а ты, Арсений, весь какой-то теперь разобранный, даром что собирались три часа. каламбур так себе, конечно. все молчат, и я понимаю — чувствую себя Димой, всех-то я понимаю, блять, меня бы кто понял, — никто не ожидал, что правда узнается вот так: что Позов и Матвиенко ввалятся в кабинет после перерыва, пока я сижу у Антона на коленях и самозабвенно ему рубашку расстегиваю. как мы так увлеклись и контроль потеряли — непонятно, ещё больше непонятно, почему мы не услышали ни шагов по коридору, ни громкого смеха Серёжи — зато услышали, блять, как он стих, когда мы уже вскочили на ноги. Поз выдыхает — о, он не дышал всё это время? сколько прошло: минута, две, три? а он, однако, выносливее, чем кажется, раз так надолго дыхание задерживает. я начинаю смеяться, и это нервное, однозначно: дурацкие мысли возникают именно в тот момент, когда они меньше всего нужны. но, кажется, это то, что нужно: смеяться начинают все. сначала хмыкает Дима — ну вот, хоть один из нас нормальный, — потом начинает хихикать Серёжа, и это веселит меня ещё больше: сука, ты взрослый мужик, армянин, ты выглядишь куда более маскулинно, нежели все мы, — и ты, блять, хихикаешь? серьезно? обожаю тебя, Серёж, разрыв шаблона по полной программе. последним начинает гомерически хохотать Антон, как обычно, заваливаясь на меня, сжимая мою ладонь и утыкаясь носом мне в плечо. я по привычке поворачиваю голову, чмокаю его в макушку и — застываю. кажется, это то самое «а ой». Антон замирает на секунду, потом медленно, как в рапиде, чертово телевидение, выпрямляется, поворачивается к ребятам лицом, продолжая держать меня за руку, только крепче сжимает, как будто я, блять, мог бы её выдернуть и так. молчит. Поз отодвигает стул, садится молча, поднимает голову, скрещивает на груди пальцы, прищуривается. Серёжа пыхтит — но тоже молча садится на соседний стул и кивает нам на тот диван, с которого мы пару минут назад подорвались как ужаленные — хотя почему как.  — ну, в целом… — Дима не успевает произнести ничего, когда Антон отпускает меня, выставляет руку вперёд и быстро произносит:  — я не хочу слушать, что это всё неправильно, ненормально и фу, ребят, я от себя наслушался, давайте как-нибудь этот этап обойдем. я молчу — а мне сказать и нечего, да, начиналось всё именно с обоюдных загонов: чтобы смириться с чувствами к мужчине Антон сначала всё отрицал, даже после того, как мы проснулись впервые вместе, потом напивался до потери сознания, потом много говорил, и плакал даже, и на какое-то время отказывался от взаимодействий со мной, любых, в общем чате старался не отвечать — все тогда подумали, что у нас конфликт, а оно вон как всё было, прикиньте, да? и он вот принял, кстати, быстрее, чем я, — я до сих пор всё там же, в пути, дойти никак не могу, и Шаст сейчас не о себе заботится, а за меня переживает, за меня просит, я знаю. и это неожиданно — я же минуту назад думал, что он загнался, а вот нет. очень хочу его обнять сейчас, уткнуться в плечо и чувствовать, как он меня по голове гладит и что-то типа «Арс, мы справимся» говорит, но пока — нельзя. поэтому просто беру его за руку, и: — мы думали вообще по-другому вам об этом сообщить, но, видимо, не судьба. Дима с Серёжей переглядываются и начинают смеяться снова. — да мы догадывались давно, да и не мы одни, сами ж знаете, интернет есть вроде у обоих, — Дима ржёт совершенно неприкрыто, и — как обычно — говорит напрямую: мол, вы палитесь, и ладно бы только перед нами, пацаны. Серёжа просто ржёт, но всё-таки выдыхает: — всё в порядке, про лукавого — шутка, Арс, про тебя, между прочим, кого б я ещё мог так назвать. и вообще, я, ну, видел вас уже вместе, случайно в гримерке после съемок как-то, давно. говорить не хотел, кажется, у вас тогда не всё было хорошо, и я бы точно не помог. я молчу — и мне всё ещё нечего сказать, потому что я понимаю, про что Матвиенко говорит и когда он нас видел, и да, если бы он сказал в тот период, что — в курсе, мы бы тут все не сидели: я бы сбежал. Антон поворачивает голову, целует меня в висок. туда же куда-то говорит: — спасибо. пацаны пожимают плечами, опять смеются. — не трахайтесь только в офисе, ладно? не хочется случайно увидеть ещё и это. я начинаю смеяться, Антон заваливается на меня опять, потому что смеется тоже. Матвиенко стонет: — я не хотел этого знать!