Постапокалипсис 3105

- Отец. Неужели я ещё не заслужил столько твоего доверия? Почему я должен выпрашивать у тебя этот пропуск? Почему я не могу распорядиться этим самостоятельно? Сын Верховного Управляющего задавал эти вопросы не видя лица своего слушателя. В этой комнате Исин чувствовал себя несмышлёным юношей, стоя недалеко от мужчины, что восседал за своим рабочим столом не малых размеров, изображая спокойствие. Мужчина лет шестидесяти не смотрел на сына когда тот задавал ему эти вопросы. Его взор был устремлён далеко вперёд, на Город распростёртый под ногами, обнимающий его думы беспокойством изо дня в день. Без конца и края. - Хочешь знать почему? Тогда и ты ответь мне… Ты выпрашиваешь этот пропуск потому, что твой психолог решил не оставлять мальчика на территориях ГМЦ под бдительным присмотром специалистов. Но это было не твоё решение. Я прав? Правильно, молчи, - мужчина смотрел на просыпающийся Город, но всё ещё не на сына, - Ты выбрал послушать свою... своего... Господи прости, да я даже не знаю, как его называть перед тобой! Верховный Управляющий устало протёр ладонью свои глаза, испещрённые большим количеством морщин, чем год тому назад , и развернулся к вопрошающему дитя: - Выбрал решение своего... друга, а не решение Верховного Управляющего и твоего собственного отца. Это тоже, я полагаю, мы понимаем. Теперь отец смотрел на него своим сухим серебряным взором прямо, не смещая внимания на окружающие предметы. От этого взгляда никому не утаить своей слабости. Но Чжан Исин научился этому давно. В детстве. - Ты - буквально, будущий управляющий жизнями людей на Новой Земле. И я развязал твои руки, как и обещал, после удачно запущенного проекта “Жизнь”. Ты стал вправе, на равных, перечить моему решению как Управляющего. И я согласен с этим. Я старею и могу уже что-то упустить… И ты должен научиться на своих собственных ошибках, но пока под моим крылом. Исин приготовился. Отец будто снова собирался поиграть с их общим терпением. - Ты доверяешь своему другу... Хорошо. Но решения, касающиеся таких важных вопросов и управления - не должен принимать какой-то юнец, что лежит под тобой! К тому же, обычный психолог! Исин угадал. И далеко не в первый раз. Отец с каждым годом становится всё предсказуемее. - Папа, Джексон не обычный… - Не перебивай отца! Все важные ходы и решения должны идти… Вот. Из этой. Головы! - мужчина произнёс это с нажимом на каждое слово, направляя сухопарый палец в голову своему сыну, - А не из... желания угодить любовнику! Исин не отвёл своих глаз под бывшим железным давлением отца. Раньше он бы отвечал и перечил ему с вызовом, при этом сгорая изнутри. Спасение... Только один человек мог растворить новую порцию свежей, едкой соли на ожогах. Понять и принять. Дать доверие. А после - залечить и утешить. Молодой мужчина просто устало вздохнул, в который раз вынужденный твёрдо настаивать на своём мнении. Его слова уже не пылали юношеским напором от пережитой несправедливости. У Исина был ключ. Он звучал уверенно, ровно. Его речь была прекрасно поставлена. Но то было лишь звучание его голоса, а внутри...всё ещё по-старому больно. По-детски. Каждый ёбаный раз, стоя перед этим столом, он чувствовал себя тем отверженным восьмилетним мальчишкой, просящим помощи, но так и не получившим её. В тот раз он был не услышан отцом. Но нашёл выход... Ему пришлось идти напролом своими поступками и действиями, пробивая ими свою дорогу к отцу. Маленький мальчик отряхивал руки, вытаскивал острые осколки из под кожи и шествовал вновь, высоко подняв свою голову. Так он поступал и по сей день. Он знал, как до отца можно было достучаться и повернуть его серебряный взор на себя. Исин не винил его. Держать Человечество в своих руках... Какая сила была заключена в этих стальных глазах и поседевших висках? - Отец. Ван Джексон не просто мой любовник. Он - моя опора. Я доверяю ему. Ты сам не раз убеждался в верности его предложений. У него не было ни одного промаха, хоть он ещё совсем молод, - Исин положил руки в карманы своих одежд, - Понаблюдай ещё. Я верю, что ты когда-нибудь увидишь, что...он... - парень посмотрел вниз, на Город, и был в этом жесте так похож на своего отца… - Понимаешь, папа, даже если что-то случиться со мной - он с лёгкостью меня заменит. Нам необходимо страховаться во всём. - Исин! Сына мне не заменит никто! Даже и намёка слышать от тебя не желаю! Он никогда не сможет Управлять на равных с тобой и, тем более, вместо тебя! Это говорит в тебе твоя глупая влюблённость и вера! Не заставляй меня разочаровываться и снова выслушивать от взрослого мужчины такие подростковые глупости. Довольно. Мужчина не пожелал более смотреть на сына, снова разворачиваясь к огромным стёклам, открывающим вид на спокойно живущий под его присмотром Город. Надо бы ему самому навестить нового солдата в Антарктиде. Убедиться лично. - Пропуск я тебе дам. Но пожинать плоды будешь сам. А я посмотрю, как ты справишься и к чему приведёт тебя твоя мягкотелость. Ничего, ещё научишься... - Отец. Ты сейчас сказал, что сына тебе никто не заменит. Но это ведь неправда... Мы оба это знаем. Я жил до одиннадцати лет за границей Города. Без родителей. Только по новостным порталам... - Чжан Исин ненадолго умолк, зная, что отец и так все прекрасно помнит, - А это нельзя считать за встречи с сыном. Учти, я не в последний раз буду говорить тебе про Джексона, как про мою правую руку, - твердо закончил он. И снова вынудил отца посмотреть на него. - Глупое дитя… Я узаконил такого рода отношения только по твоей просьбе. Я мало сделал?! Из-за этого решения мы претерпели существенные волнения нашего народа. Но я пошёл на это. Посмотришь в будущем сам, пройдёт ли проверку на верность твой психолог, когда у тебя появится жена и наследники. Время идёт, сын, ты не становишься моложе. Помни, что в ближайшие четыре года ты обязан показать нашему народу жену и зачать наследника. Накопленные знания и опыт надо передавать в будущее. Чтобы избежать старых ошибок... - Помню, отец. Отец в который раз избегал темы. Всё ещё боялся сказать правду ему в лицо? Прятал его одиннадцать лет.... Столько времени ему понадобилось чтобы постараться простить... сына. Или, может быть, простить себя? Его мать - умерла. Он - родился. Исин убил её, появляясь на этот свет. И он ждёт до сих пор лишь подтверждения от отца. Он хочет знать, что папа простил его. И, возможно, любит… Он ни разу этого от него не слышал... Просто несколько слов... Скажи это! - Я рад, что ты меня услышал. А теперь по другому делу. Я долго над этим думал, веря в лучшее, но все дороги привели меня к единственной существующей ныне правде. Несанкционированная зачистка семьи Ван может быть как-то связана с ошибкой вакцины 3105. Теперь с уверенностью тебе говорю, что эта ошибка случайной не была... Ты должен поехать и привезти сегодня из Антарктиды на допрос учёных, что запускали 3105… Боюсь, что пока мы были заняты процветанием жизни на Земле - сорняк пропускал в её почву корни всё глубже и глубже, оплетая своей чёрной сетью умы. Возможно мы застали рождение антагониста Единой Власти. Это он показал нам как и с какой лёгкостью может нас контролировать: прервав человеческий род и взяв таким жесточайшим образом контроль на себя... Я горд, что мой сын смог уже единожды вырвать жизнь прямо из рук у самой смерти, - отец сделал короткую паузу, взглянув ему в глаза, - Семья Ван была вторым показательным жестом подорвавшегося контроля... Необходимо приложить все усилия. Чем больше времени - тем больше оплетённых сетью паразита умов. Нельзя допустить рост этой опухоли... Если мы не найдём их потайные сети и центр управления... былому спокойствию и процветанию, а возможно и всему миру - конец. Нашему миру. Исин пришёл сегодня к отцу не только за пропуском для Сяо Чжаня. Сегодняшним утром он нёс с собой тяжёлым грузом плохие вести. - Папа, я не смогу привезти заключённых на допрос. - Почему? - мужчина полоснул сына хмурой серостью своих глаз. - Они мертвы. - Оба? Я же не давал распоряжения на умерщвление! Я пообещал тебе, что оставлю их там живыми. - Я знаю. Они совершили самоубийство в эту ночь, когда мы сегодня привезли в Антарктиду нового солдата. - Вудза? Исин кивнул. - Теперь всё говорит нам о том, что этот мальчишка как-то связан с убийством семьи Ван. Он мог подстрелить там всех? Он же был из гетто… Может и мог. Если ему что-то пообещали, помимо жизни в Городе и работы в полиции, а он и рад был стараться. Денег? Или он не так прост. Один из идейных исполнителей, как те учёные? - Зачем тогда он спас Ибо ценой своей жизни? - А зачем учёные прикончили сами себя? Промытые идеей мозги человека и не на такое способны. Вспомни историю древних и один из их ярких примеров на территории древней Германии... В любом случае надо разобраться… Возможно, повторюсь, только возможно, что мальчишка Ван нужен им именно живым, раз солдат спас его одного. Всё-таки в нём течёт кровь своей матери, - мужчина прикрыл веки, - Что-то мне подсказывает, что ходы продуманы идеально на много десятков шагов вперёд... Хорошо. Сосредоточенное лицо уже далеко не моложавого мужчины приобретало решимость и жёсткость молодых лет прямо на глазах. Он готов бороться за человечество. Ещё повоюет. Пусть даже и в последний раз. - Есть ли у нас смысл допрашивать Вудза? - Нет. Там ничего не осталось от старого солдата. Только оболочка, отец. - Гладко у них выходит…. Пока оставляем его по-прежнему, в Антарктике, следить за особо тяжёлыми. Мне передали, что он на редкость хорош. У солдата хватит силы на ту чернь, что мы официально прикончить не можем… По совпадению, старый обладатель этого тела - наш главный подозреваемый. Поэтому в этом у нас двойная выгода. Подозреваемый будет вдали от Города, от мальчишки. А то мало ли... что там ещё от него осталось и может проявиться. - Не может. - Нет, не намекай. Вудз остаётся в Антарктике, - взгляд мужчины показал, что решение обжалованию не подлежит. - И на сколько же? Ты хочешь навсегда его там оставить? Верховный управляющий проигнорировал этот вопрос, переходя к следующей вытекающей теме: - Как продвигается история с обменными пунктами? Нам нужно хорошо тянуть за эту нитку. Думаю если мы найдём спонсора полицейского из гетто, то он приведёт нас к кукловоду, запустившему зачистку семьи Ван. Дам тебе совет, сын. Хорошенько перепроверь своё окружение. Змеиный клубок может быть и на твоей груди. - Ты тоже, отец... проверь. Золотой браслет на руке Исина оповестил его о входящем вызове. - Да, Чжань, слушаю. Подожди... - мужчина взглянул на отца, - Я отойду? - Иди. Я вызову тебя завтра. … Темно и сыро. А ещё очень холодно. Но те, кто тут обитает - давно привыкли к “климату”. Страшнее было другое. Бояться нужно было других. Холод на этом мрачном фоне становился приятным ветерком, обдувающим ноющие переломы и саднящие раны. Кто-то за кражу. Этот урок малолетней шпане запомнится надолго. Любому такому малодушному подростку хватит и одного года в этом месте. Он больше не захочет воровать. А если желание будет большим, чем пробирающий поджилки страх, то строгие, и не всегда справедливые полицейские, составят ему компанию снова, но теперь уже на срок чуть больший от прошлого. Совсем чуть. Веришь? Кто-то за нанесение увечий живому существу. И знаешь, совсем не важно, был ли это котёнок, старый пёс или человек…. Но не за попытку убийства, нет, для этого ещё рано. Им просто вернут то, что они сделали. Делов то. Да и солдату развлечение. Год-другой, и на человека сойдёт божественная благодать и покаяние. Пока-я-не-я. Или он вернётся. Но уже на другой уровень. Пониже. Кто-то за обман. Возомнивший вдруг себя умнее власти. Такого человека стоит подержать тут подольше. И показать побольше. Можно поводить его по всем уровням. В подробностях и на редкость живых красках рассказать о камерах, в которых его будут ждать в следующий раз, если… Не будет этого если. Тот человек только завидя свою возможную компанию начинал визжать, как не всякая резанная свинья перед верной гибелью. Резанной она будет... если вернётся сюда снова. А умереть не разрешат, нет. Не положено. Приказ. Вытащат с того света и пригласят на широкий, щедрый пир страданий, от которых пытался бежать. Не отпустят. Думать надо было раньше. А если думать было нечем? Чья это проблема? Вечная мерзлота. Холод. Солдаты. Вот кого тут по настоящему стоит бояться, если ты попал сюда по другую сторону от решётки. Солдат должен научиться. В этом месте, в тёмных камерах с надёжными замками, достаточно учебных пособий. В эту ледяную ночь, завывающую полярными бурями по воздуховодам тюрмы, оживлённый шёпот разносился по всем уровням - в каждой сырой камере знали, что сегодня привезли нового солдата. ... - Говорят, слышали, он не человек вовсе! - Кто говорит?! Что брешешь, надсмотрщик все мозги отбил? Как он может быть не человеком, если любой бионированный им остаётся. - А он не любой. Мозгов в нём нет совсем! - в темноте эхом раздался тихий хохот. - Как нет? Зачем тогда он тут? - Не знаю. Может на потеху солдатикам. Интересно, правда симпатичный? - Зачем это тебе. Мужика хочешь? - Да хоть бы и его. Ты сам то когда последний раз бабу видел? А этот, говорят, молоденький совсем, красивый… - Не нужна мне ни баба, ни мужик. А тебе, старый хрен, от него только каблуком в печень сможет перепасть. - Да и пусть. Если красивый, то пусть и каблуком. Я только рад буду! - Друг, у тебя кукуха, я смотрю, далеко отъехала, не вернёшь. - Отстань. Я здесь помру, ни дать ни взять помру, как шавка гнойная. Всё бы назад вернул… И пусть бы скакала моя жена хоть на десяти мужиках подряд - не тронул бы. А теперь что? От её вонючей требухи, и ублюдка того, наверное, уже и костей не осталось, а я тут гнию заживо. Так хоть на красоту перед смертью полюбуюсь. Сам то поди тоже жалеешь, что сестрёнку свою в младенчестве подушечкой накрыл? - Не жалею. Накрыл бы ещё раз. Премерзкое существо, - парня передёрнуло. - А сколько тебе тогда годков то было? - Тринадцать. - А сейчас? - Не знаю. Может двадцать, может меньше. - Какие дела... А лечить тебя пытались? - Пытались. Последним, кто пытался больше всех, был этот заезжий прихвостень Верховного Управляющего. Не помню, как его... Ван... Ван… - Такой молоденький, светловолосый? - Ага. Малолетняя блядь, не старше меня. - И что? Не вышло? - Как видишь, - холодный смех снова разнёсся по сырой камере, - Надоел он мне. Такой хороший, что на зубах скрипело. Всё думал, как и его чем-нибудь накрыть. Да руки заняты были наручниками. Я специально притворялся, что всё понимаю и раскаиваюсь, - совсем молодые глаза горели огнём отвращения, - Чтобы подпустить поближе. Как руки зудели. Повёлся этот прихвостень и снял с меня наручники на третий месяц наших задушевных бесед. - И что ты сделал? - Ничего, что хотелось бы, но зудеть немного перестало. - Так что сделал то, скажи, интересно. - Он, сука, крепкий оказался - этого я не ожидал, он ведь бледный какой-то всегда был, как будто жил в камере по соседству... Но за волосы я его крепко держал, ногами кишки успел отбить. Как котлету. Точно неделю кровью срал… Мяса хочется. Эта блядь меня им подкармливала все три месяца. Теперь пуще прежнего хочется. - А что не добил? - Сынок Управляющего рядом был. Как всегда. Не отходил от него, смотрел так, как будто мысли мои читал. Вот бы не было никого рядом один разок. Я бы уже не стал тянуть. Лучше сразу глаза выдавить. Как новенький с тем полицейским, помнишь? Крику было... - парень мечтательно задумался, украшая лицо улыбкой. И она не казалась жуткой. Если только не знать, от чего она такая появилась. - А меня прикончить руки у тебя не зудят? - Тебя то зачем? Ты такой же. Мы с тобой по другую сторону от них. Ты меня по-настоящему понимаешь, а не притворяешься, как эта блядина. Это я чувствую. Сразу чувствую. Своего издалека видно. - Хорошо, а то мне помирать то не хочется на самом деле… Пойду я спать, утром нам наверное красавицу нашу молоденькую покажут. Ух, жду не дождусь. Мужчина непонятного возраста повернулся на бок и спустя пару минут уже видел сны. А молодой парень всё ещё сидел и мечтательно улыбался куда-то в черноту угла своей камеры. Он улыбался даже когда мимо их решёток этой ночью проносили вперёд ногами уже готовых выйти отсюда навсегда людей. Он его ждал так, как больной ждёт своего запоздавшего посетителя. Он должен вернутся. Он должен угостить его мясом ещё хотя бы разок. Спустя несколько часов поднялся вой. Этот вой был обычным делом для проживающих тут заключённых. Но к нему было тяжело привыкнуть. Ты просыпаешься под него каждое утро и ещё не открыв глаза понимаешь, что этот день будет жутким. Эти специально подобранные частоты тормошили всю заложенною тревогу в сознании человека. Спустя десять минут после сирены вдоль камер проходил надсмотрщик. Сегодня вдоль камер с особо тяжкими проходила пара солдат. Один был новым. Глаза из-за решёток горели неприкрытым интересом. По отсеку, нарастая издали длинных коридоров, пошла волна тихого улюлюканья, превращаясь в гул, отражающийся от толстых стен и с удвоенной силой бьющий по перепонкам вошедших. Двое солдат шли со звонким стуком каблуков военных сапог о бетонный пол. Мужчина, что постарше напарника, повысил голос на разбуянившихся в эйфории заключённых: - Разделяю ваш восторг. Но попрошу захлопнуться, господа хорошие! И не очень! И совсем… - добавил мужчина. Как ни странно, гул стал намного тише, но полностью он не прекратился. Такие события всегда имели эффект “разорвавшейся бомбы” и шум во всей тюрьме не стихал ещё несколько месяцев. - Вудз наш новый надзиратель. Он будет тут с вами. Ласково будить по утру, следить за дисциплиной и выбирать из очереди на учения самых отличившихся, по его мнению. Советую не… Мужчину перебил один особо возбуждённый и дорвавшийся заключённый. Его бритая голова высунулась из-за стальных балок решётки, чтобы получше разглядеть новенького, свежего, красивого. От него даже пахло... пьянящий древесный аромат свободы доносился от красивого паренька прямиком до его решёток: - И эта рыжая цыпочка новый надзиратель? Такой сладкий не боится взрослых дядь? Или может он их любит? Рыженький, приходи ко мне после отбоя! Я покажу тебе небо в алмазах! Не захочешь уходить! Среди хохота и возобновившихся улюлюканий никто не успел обратить внимания на то, с какой скоростью новый надсмотрщик оказался рядом с высунутой из-за решётки головой. Хруст был громким, но ещё громче был визг заключённого, чьё лицо за одну секунду от глухого удара превратилось в бордовый натюрморт. Вслед за воем всё стихло. Надзиратель вытирал испачканный каблук о робу скулящего от боли у его ног заключённого, просунув ногу за решётку. От захватившей всё внимание присутствующих тишины звенело в ушах. Глаза нового полицейского исподлобья оглядывали окружающую его грязь. Твёрдый голос раздался эхом по всему сырому промозглому коридору: - Я - ваш новый надзиратель. Моё позывное - Вудз, в переводе с древнего - Лесной. Солдат вытащил ногу, проверяя чистоту своего сапога, а когда был удовлетворён результатом - продолжил: - Я буду использовать все данные мне полномочия и способы поддержания дисциплины, и контроля. Ты, номер 4526, - Вудз повернулся к скорчившемуся на полу мужчине, - Нарушил правило. Я - тебя наказал. Говорить в мой адрес такое - не положено, как и перебивать старшего по званию. Есть тот, кто не услышал? Мне стоит повторить? Молодой полицейский медленным уверенным шагом пошёл вдоль решёток, разглядывая лицо каждого, запоминая глаза. Испуганные. Избегающие. Неверящие. Сожалеющие. Довольные. Тихий, одинокий смех доносился из той камеры, где всё ещё валялся, размазывая по лицу бордовые разводы, заключённый с номером 4526. Вудз подошёл к решётке, облокотился о неё рукой в перчатке, немного наклонился, рассматривая смеющегося юношу в углу стальной койки: - Подойди поближе, заключённый, я не вижу твой номер. Юноша поднялся, подходя ближе к решётке. Но свой смех почему-то не прекратил. А должен был. - Почему ты смеёшься, номер 4527? - Вудз склонил голову набок, стараясь понять хохочущего человека. - Он был не прочь оказаться под каблуком нового надзирателя. Говорил, рад будет! Вот, смотрю как радуется, - от смеха у парня даже потекли слёзы. - Тебе очень нравится, когда людям больно. Жди меня сегодня. Я приду к тебе после отбоя и заберу с собой. Будь это старый надсмотрщик Кей - все бы посмеялись над этой фразой, а Вудз повернулся к старшему по званию под всеобщее молчание: - Я выбрал учебное пособие для курсантов на ближайшую неделю. Смех наконец-то стих. - Нет, ты не можешь! На мясо берут только стариков! Посмотри на меня! Я ещё молодой! - Да? - Вудз прищурился всматриваясь в растерянное лицо, - Извини, не заметил. Тогда ты сможешь выдержать две недели практики, вместо одной. - Но сержант Кей никогда не брал малолеток! - Такого правила в своде моих указаний нет. Я не сержант Кей. Я - Вудз. Я служу на благо нашего Единого Государства. Довольного взгляда тоже больше не было. Порядок. Никто не решался заговорить, потому что не знал, какие пункты присутствуют или отсутствуют в своде указаний для нового Полицейского Вудза. - Так на чём меня перебили? - возобновил своё повествование старший по званию, - Ах, да. Вспомнил, господа! Советую ему не перечить. Как Вудз нам сообщил, он не сержант Кей, ушедший на пенсию, напоминаю, раньше положенного… - солдат сморщившись перевёл взгляд на валяющееся тело, - Поднимайся, 4526! Отведём тебя в медблок. И поздравляю, ты остался без завтрака. А может, и без обеда. Да и жевать ты в ближайшие пару дней точно не сможешь. Солдатские каблуки отдавались эхом по тюремному полу. Рыжие окрашенные волосы были зачёсаны назад. Кожаные одежды мягко подсвечивались от тусклых ламп, охватывая жёсткий грациозный силуэт полицейского. Старых серёжек в ушах не было. Не было вообще никаких. - Встать в строй! Десятки решёток открылись с тяжёлым звяканьем. Люди в робах послушно вставали в шеренгу по два человека. Людей вели на завтрак. Голод зверский. Ослушаешься - еды не жди. - На выход! Полицейский Вудз замыкал шеренгу, следуя за номером 4527. Спустя несколько дней в любом отсеке и на любом уровне знали о том, как хорош собой новоприбывший. Сотни пар глаз пожирали тёмный силуэт полицейского, мечтая поймать неопытного надзирателя в свою ловушку. - Это он такой смелый, пока мы за решёткой. А если бы без решёток? Ох мы бы позабавились…

За каблуками давно тащится и петляет извилистой дорожкой кровавый след.

***

Годом ранее. В белоснежной палате с закрытыми окнами. На высокой койке. Живой. Светлая голова была накрыта больничным одеялом, а сам человек устроился на боку, прижав к себе ноги, сложив ладони под щеку. В такой позе было полегче. Анестезия резко покидала его тело, боль возвращалась. Что у него болело? Он лежал и сам об этом размышлял - “Что. У него. Болело?” Все внутренности? Или только нижняя часть? Внизу живота, определённо, пульсировало сильнее. Сколько злобы в нём было... но удовольствия в глазах всё равно было больше. Какое он облегчение получал, когда его нога попадала больнее, чем в предыдущий раз… Облегчение зуда. Облегчение. Да где, чёрт побери, застрял Исин с дозой его обезболивающего?! Джексон зажмурил глаза от нарастающей рези в животе. Он хотел начать скулить, когда в палату забежал Исин и вытянул его не сопротивляющуюся руку под свою иглу. Внутривенно. Озарение. С каждым вздохом сознание становилось яснее, ярче. Сопоставить детали. - Исин-гэ! Я знаю, как ему помочь! Я знаю! - прояснившиеся после мучительной боли глаза горели нездоровым лихорадочным огнём. - Кому ты собрался помочь?! Мы еле успели помочь тебе! А ты всё туда... Джексон как будто не услышал его: - Как быстро на мне заживёт? Мне надо снова туда. Я нащупал, я точно теперь знаю, Исин-гэ! - Джексон! Лежи спокойно! Я сейчас Хайкуаня позову! Мы только-только сняли тебя с операционного стола! - Да у меня больше не болит. Не переживай, Син-Син. - Не болит... Потому что я вкатил тебе транквилизатор! Ты уснёшь через, - Исин посмотрел на голубые светящиеся цифры на стене, - Пять-десять минут. - О…- парень озадаченно повернул голову на те же светящиеся полоски, - Значит я успею рассказать тебе, а когда вырублюсь, ты над этим подумаешь. Улыбнулся... под кайфом. Чисто теоретически он под ним сейчас и был. Но глаза горели не из-за лошадиной дозы обезболивающего в его венах. Какая-то лихорадка. Обычно люди отходя от анестезии ведут себя более... спокойно? Но. Точно, это же его... - Итак, начну. Этот парень не виновен. - Джексон… для начала, спешу напомнить тебе, он убил свою сестру в младенчестве подушкой. Это так, вдруг тебе от анестезии память отшибло. Как он может быть не виноват… Не раз после этого он пытался прикончить живых существ. Его не вылечишь, Джекс. Тут ты бессилен... - Дослушай сначала, а то я скоро потеряю...все свои мысли. Исин кивнул больному, придвигаясь ближе, накрывая тело, что начинало потряхивать от температуры и озноба, больничным одеялом. - Он родился таким поломанным. Он не виноват в этом. Понимаешь? У него это желание такое же, как у нас... например, покушать. Ровно два раза за три месяца наших бесед он упоминал о зуде, думал, я не замечу. А я ухватился. У него всё внутри чешется нестерпимо. Огнём горит. Родители сначала думали, что вылечить его ещё возможно, но когда он свою сестру задушил... Понимаешь, да? Их никто не осуждает. Его, как ты сказал, нельзя вылечить. Он не признаётся, но рад бы был, чтобы этого зуда не было. Или если его бы можно было заглушить? Когда его перестали пичкать добавками, от которых ребёнок был самым настоящим овощем, он искал сам, потому что нестерпимо, и нашёл как заглушить… Вернее, понял, как заглушить. Сестра кричала, он накрыл подушкой и чесаться перестало, ему понравилось, ему очень это понравилось. Он танцевал от радости и смеялся вокруг мёртвой сестёнки. На этот смех и прибежали родители. Но всё это оказалось на время… Искал ещё, как избавиться. На пробу пошли животные. Первым был потерявшийся хомячок соседей. Но этого оказалось слишком мало. В колонии несовершеннолетних - сверстники. Как он сильно злился, когда зуд становился нестерпимым! Он живёт с ним с рождения. Сломанная кукла. Вот такой. Никто не виноват… Джексон расфокусировав взгляд, разговаривая уже сам с собой: - Может получится как со зверьком. У меня начало получаться. Только я рано наручники снял... чёрт. Слишком рано обрадовался, что выходит. Его нужно было не три месяца, а год, теперь я понял… Ха! Могу сказать, на своей шкуре уяснил. Год нужно прикармливать его любимым мясом. Сломанная голова бы поняла, что руку дающего кусать больше не надо. Не укусишь - дам ещё. Укусишь - накажу: ни со мной не поболтаешь, ни мяса не получишь. Мне нужно, как поправлюсь, снова к нему прийти. Я знаю, как можно попытаться облегчить его зуд. Глаза, с падающей на них осветлённой чёлкой, снова смотрели на своего молчаливого слушателя. Сейчас он уже представлял как и что скажет убийце. - Сначала покормлю его, чтобы обрадовался, потом снова и снова. Он привыкнет и будет ждать. Выработается рефлекс. А я в это время начну на его глазах руками что-то сшивать и собирать. Он сначала будет молчать. Но интерес через какое-то время возьмёт над ним верх. А я не буду больше торопится... Он спросит: “ Что это ты прихвостень…” - Или может блядиной снова назовёт, я пока не знаю, - "...постоянно собираешь?” А я знаешь, что отвечу? Скажу:“ Твою жертву. Покажу, как её можно убить. Может так сильно чесаться перестанет? Хочешь вместе будем собирать? Я научу.” Он пошлёт меня. Подумает, что я смеюсь над ним в ответ, издеваюсь. Он ведь только такой язык знает. А я всё равно продолжу кормить его мясом и шить куклу. Руки, ноги. Размером как у настоящего человека. Он не вытерпит. Присоединится. Я научу его делать себе куклы. Захочет младенца - сошьет, захочет - женщину, захочет - мужчину. Каждый раз - разные. А ты, Син-Син, сможешь распорядиться, чтобы его одного выводили, как очередная кукла будет готова. Одного вместе с ней в камеру подальше от других людей... И пусть солдаты тоже лучше не заглядывают и не смотрят, что он со своими куклами делать будет. Но мясом надо постоянно подкармливать, как поощрение. Раз в месяц, думаю, хватит... Должно сработать. Только шить надо научиться.. .я знаю одну женщину из рабочих, она научит, точно, да. Решил... Меньше покалеченных солдат. Да и тех же... сокамерников. Он их выбирает... как животное, чует где свой, где... нет. У него всё внутри с рождения... зудит… облегчить… помогу... Транквилизатор победил воспалённое сознание. Исин смотрел на уснувшего. Парень не двигался несколько минут, наблюдая за ровным дыханием. Потянулся за салфетками, бережно вытер испарину с бледного лица парня. Следом, с этими же скомканными салфетками в пальцах, наклонился к нему. Замер, чувствуя под искусанными губами тёплый лоб. И ещё несколько минут, накрыв его собой, закрыв глаза, не мог отодвинуться чуть дальше. Необходимо уберечь. Он больше не отойдёт. Подоткнув под парня одеяло, Исин присел у кушетки со спящим, обнимая и утыкаясь лицом в его ноги, покрытые одеялом. Почему ты так хочешь им помочь?! Эти психи могут когда-нибудь разорвать тебя, заживо... Не пущу... Мой хороший, я не пущу тебя к нему.