Иные

Я задыхаюсь в четырёх стенах. Кажется, мир вокруг давно перестал существовать в реальности, оставшись лишь картинками на экране телевизора. Я листаю каналы, даже не пытаясь вглядываться в то, что обсуждается в очередном второсортном ток-шоу. Я больше не умею погружаться в самостоятельно созданный мир, а потому поглощаю то, что доносится с экрана, хоть и не вникаю в суть. Я ненавижу эту тюрьму. Нет, вообще это реабилитационный центр, о пребывании в котором можно лишь мечтать, если верить тексту на обороте зазывающих брошюр. Но мне всё чаще хочется забраться на подоконник, свесить ноги вниз, а потом прыгнуть, не глядя, куда я приземлюсь. Потому что хуже уже не будет. В конце концов выключив телевизор, я бросаю пульт на прикроватную тумбу, а сама уже привычной, но оттого не менее сложной комбинацией действий переношу себя из коляски на кровать. И только когда до конца распрямляю руками свои ноги, расслабленно откидываюсь на спину. Меня ждет очередная ночь, проведённая в одиночестве, и единственным развлечением будет оставаться разглядывание потолка: идеально ровного, без малейших изъянов. И осточертевшего до дрожи в кончиках пальцев. Раньше я называла свои способности богатой фантазией. Потом мне начало казаться, что созданные мной в моей же голове миры — реальны и существуют там, куда мне не добраться. Дальше я попробовала представить наш мир, но совершенно другую его точку, такую, которая бы находилась на расстоянии сотен тысяч километров. И у меня получалось, причем с каждым разом всё лучше, а в конечном итоге мне даже начало казаться, будто я могу ненадолго переместиться в визуализированное пространство: прогуляться по улицам любого города, переброситься парой слов с прохожими, прикоснуться к испещрённым временем и ветром камням высоких домов… А потом я попала под программу помощи людям с ограниченными возможностями и оказалась здесь. И все мои способности начали моментально таять, словно их никогда и не было. Если бы мои дурацкие ноги могли работать как у всех остальных людей, если бы я могла подняться, чтобы уйти отсюда и больше никогда не возвращаться, если бы только моё совершеннолетие, которое должно быть уже скоро, я могла провести за пределами этих стен… — Рози, дорогая, всё в порядке? — после короткого стука в палату — которую палатой никто и не называл, но от смены определения суть не менялась — заглядывает моя куратор, которая должна регулярно наблюдать за моим состоянием. Я коротко киваю и улыбаюсь ей, на что получаю в ответ тоже ободряющую улыбку. — Если что-то понадобится, не стесняйся, — напоминает она стандартно, как делает это по несколько раз в день, а потом исчезает из дверного проёма. Они думают, я слишком робею позвать на помощь, если мне что-то понадобится. Будь это так, пожалуй, я была бы одним из самых счастливых людей на земле, как те, другие, которые живут в соседних комнатах. Мне рассказывали, что многие просьбы здесь выполняются настолько, насколько это возможно. Видимо, это было с намёком, что я тоже имею право на свои капризы, будь то встреча с каким-нибудь кумиром или личный аквариум с редкими рыбками. Помню, только однажды я попросила принести мне живых цветов. Не знаю, почему их здесь не было, но в просьбе мне отказали, ссылаясь на то, что у меня могут проявиться признаки аллергии… А мне всего лишь не хватало мира, оставшегося за стеклом этого бункера, выбраться из которого мне уже не светило. Я медленно прикрываю глаза, чтобы надоевший вид потолка на миг исчез из поля зрения, и глубоко вдыхаю воздух на счёт. Вдох — на шесть, пауза — на четыре счета, потом выдох на шесть и снова пауза. А потом всё по кругу, и в какой-то момент, когда счёт уходит на второй план, а дышать по привычной схеме получается автоматически, приходит почти полное спокойствие. Это не назвать полноценной медитацией, но мне помогает, по крайней мере ненадолго снимает сильное напряжение. Кажется, что в эти минуты жизнь становится вполне себе сносной, особенно когда мысленно я перемещаюсь далеко за пределы палаты. Куда-нибудь в Грузию, в Батуми или Тбилиси… Я мечтаю побывать именно там, всегда мечтала об этом. Побывать не в грёзах, хоть раньше они и были сложно отличимыми от реальности, а наяву, вместе с мамой. Даже не могу сказать, откуда появилось это желание, потому что кажется, будто оно было во мне всегда, сколько я себя помню. Я часто представляю, с каким трудом бы мне дались горные экскурсии, попытки укрыться от палящего солнца, которое засвечивает все фотографии, и с каким любопытством я поучилась бы у местного торговца различать редкие виды национальных пряностей… А потом я внезапно открываю глаза. Так происходит всегда: слишком неожиданно, чтобы даже успеть понять, почему полёт мысли был прерван. Кажется, я даже на несколько минут поверила в то, что ещё умею искренне мечтать и могу прикоснуться к деревянным скамьям на старинных грузинских улочках… Но проходит пара минут — и окружающая обстановка с её идеальным потолком и точеным профилем какой-то дамы, улыбающейся с картины на стене, снова раздавливает любые зародившиеся в моей голове надежды. Я никогда отсюда не выйду. А если и выйду — разве что в окно, да и то лишь при условии, что успею на него вскарабкаться раньше, чем кто-то, кто ответственен здесь за видеонаблюдение, заметит, что что-то не так. И мне никогда больше не удастся восстановить свои способности такими, какими они были до попадания сюда. Это страшнее всего, потому что мне кажется, что я превращаюсь в пустышку, не способную к нормальному мышлению, но я не могу решить эту проблему, потому что даже не знаю, как её сформулировать. Безделье угнетает, но выхода из него нет, как нет и выхода из палаты для тех, кто не должен из неё выходить. Слова о том, что все хотят как лучше, так прочно отпечатались в моём сознании, что я в конце концов отказалась в них верить. Как лучше — это не пичкать меня иллюзорным: «есть шансы на реабилитацию», как лучше — это отпустить меня туда, куда я хочу. На улицу, в аэропорт, в горы… или хотя бы в коридор. Я улыбаюсь, когда приходит мама. Она старается сделать для меня всё, что может, и в её глазах я вижу искреннее участие, но она слишком волнуется. Мои ноги не способны двигаться, но это не означает, что мне нельзя выбраться за пределы помещения, которое, будь оно хоть самым современным в мире, надоело мне до невозможности. Она верит врачам, а они настаивают на том, чтобы я оставалась здесь под строгим наблюдением. Как и сотни других людей со схожими проблемами здоровья, если верить тому, что мне рассказывали. — Говорят, тебе лучше, — всегда ободряюще улыбается мама, когда приходит меня навестить. — А сама как чувствуешь? — Лучше, — так же неизменно киваю я ей, понимая, что до совершеннолетия остаются считанные недели. Незачем заранее поднимать с ней эту тему, но с того момента, как я смогу самостоятельно распоряжаться собственной жизнью, я не стану проводить в этом месте ни минутой больше, чем необходимо. Я слышала, что здесь проходят реабилитацию люди разных возрастов, и дети — не преимущественная возрастная категория, так что едва ли кто-то собирается отпустить меня после совершеннолетия. Но у меня было много времени, чтобы продумать каждый вариант, и теперь я знаю наверняка: либо на свободу, хоть она и не сулит ничего хорошего людям с моей группой инвалидности, либо — в окно. Причем сейчас, когда едва-едва осязаемое тепло грузинских аллей резко сменилось холодным видом потолка и изученных до последней детали стен, мне уже всё равно, какой из вариантов осуществится в итоге. Жить без возможности выйти за пределы этого помещения не то что наяву, но хотя бы в своей голове, слишком бессмысленно, чтобы я могла сделать это сценарием на все оставшиеся годы. Вот и получается, что моё решение — то ли выбор, то ли дань отсутствию выбора. Остаётся только улыбаться всем посетителям ещё несколько недель. Справлялась с этим в течение трех лет — справлюсь и сейчас. Осталось недолго.