KOI NO YOKAN

— Закрой глаза, — спокойно, но тихо произносит парень и Дончжу приходится подчиниться. Это не первая просьба, не единственное пожелание. — Если собираешься продолжить в том же духе, я просто пойду домой, — он не подглядывает, вероятно потому что в каком-то смысле безотказно «доверяет», но по большей части, потому что нет желания противостоять. — Подумаешь угроза, — Гонхак тянет его за руку, — дальше ступеньки, залезай мне на спину. Дончжу вырывает свое запястье из хватки и останавливается на месте: — Может все-таки лучше домой, — сюрпризы ему не нравятся, это проскальзывает в каждом жесте, в подрагивающих ресницах, в сжатых кулаках. Не страх, а недовольство. Гонхак хмурится: — Ты обещал, один день — мои правила. Я что зря тебе помогал? Можем вернуться, расскажем твоему старшему близнецу, что это ты надрезал ручку его наплечного синтезатора, он очень обрадуется, — шёпот вкрадчивый, почти лукавый, голос и без того низкий становится грубее, ладонь на макушке тоже. Дончжу отталкивает его руку от своей головы и сжимает губы. Надо же было так вляпаться. Один раз дать слабину, напакостить больше обычного, чтобы в итоге чёртов свидетель нарисовался. Он слышит смешок. Нет нужды отвечать, все на лице написано — смятение, злоба и безысходность. Стоит поднять ладонь и пальцы натыкаются на чужую спину, сильные руки подхватывают за ноги по бокам, как только парень прижимается к спине усиливая захват на шее. — Не души, иначе понесу тебя к брату, — Дончжу не видит, но чувствует усмешку на его лице. Пахнет чем-то слишком сладким, обстановка щекочет нервы неопределенностью, и парень вдруг понимает, что почти смирился. Один день — это не беда. Он ничего не стоит. Завтра проснется и все встанет на свои места. Все будет так же, как и было. — Мне не нравится твой парфюм, — ворчит Дончжу и словно пытается этим сказать: «мне не нравишься ты». Гонхак смеётся, этот звук перекликается луной в пустых коридорах и сбивает попытки посчитать сколько пролетов они прошли, сколько ступенек уже позади. — Говори прямо, я же знаю, у тебя дурной характер, — он выдыхает и останавливается, но ношу отпускать не торопится. Скорее дыхание переводит. — Не хочу говорить, — это не сонливость, но что-то близкое к ней, вкрадчивое, словно чужое дыхание становится твоим, чужие эмоции вымещают твои и сердце чуть покалывает от чувств, но не болит. Тишина делает мысли чётче, а затем стирает все кроме одной. «Видит меня насквозь, нет смысла притворяться» — мелькает в голове и похоже стоило бы насторожиться, но Дончжу вопреки этому расслабляется ещё больше. — Знаю, но так уж вышло, соизволь составить мне компанию, я ведь тебя несу, — Гонхак определенно усмехается, они поднимаются ещё на 12 ступеней, эти все же вышло сосчитать. — Я не просил, — в голосе нотки недовольства, одной рукой Дончжу оттягивает легонько кожу на чужой шее. Глаза все ещё закрыты, на этажах темно, поэтому Гонхак вряд ли может заметить умиротворение на чужом лице. — Это было не больно, — выдыхает он и вновь останавливается, осматривается, после продолжает подъём. Одну ногу на мгновение отпускает, Дончжу цепляется за него крепче, словно пробуждаясь от дрёмы, свет бликами мелькает перед лицом, но парень все ещё не подглядывает, — спокойно, я глянул время. — М, — утвердительное, напряжённое, словно до этого спокойное море вдруг всколыхнулось и ударило волной о берег, — я не пытался сделать больно. Усмешка. Дончжу почти слышит, как парень хмыкает, не соглашаясь, но этот звук теряется среди аудиторий и подсобок. — Ещё долго? — Пять этажей, — Гонхак не торопится, — тебе не на что жаловаться. — Это ведь крыша, не слишком ли высоко ты решил меня затащить? — он ёрзает, чтобы подтянуться повыше, волны внутри вновь разбиваются о берег, это беспокойство. — А что, боишься? — провокация. Гонхак староста в группе, он как никто другой умеет расставить все на места, манипуляции у него в крови. Вряд-ли кто-то ещё способен найти тысячу и одно оправдание для прогульщиков так, чтобы преподаватель поверил. Дончжу на ум приходит только Ёнджо, но тот от своей группы добился посещаемости. Мысли путаются: — Не сказал бы, — он вновь пытается поймать спокойствие за шкирку, как белого пушистого кота, чтобы гладить и расслабляться, но правда в том, что спокойствие — девятихвостый лис, такого поймать не каждому дано, — страшилок не будет? — А хочешь? — Гонхак дышит с каждым пролётом хуже, ему тоже ведома усталость, парень на спине легче, чем он думал раньше, но это абсолютно ничего не меняет. — Нет. Отдохни, я никуда не сбегу, если ты поставишь меня, — его дыхание наконец задевает чужую шею и парень, несущий его все это время, чуть вздрагивает. — Это что забота? — О себе забочусь, знаешь ли, вдруг ты свалишься. — Ради тебя не свалюсь.

Пауза. Занавес. Зрители покидают партер.

«Абсурд» — яркая вывеска в голове. Театр, в котором скрыта вся его жизнь. У Дончжу появляется желание съязвить. — Уснул? — Гонхак поворачивается к нему, заглядывает в лицо, даже в темноте видит, как широко раскрыты чужие глаза, стрелка на настенных часах замирает, чтобы дважды коснуться одной и той же секунды, растягивая мгновение, — ты посмотрел. — Только на твое лицо, это не считается, я ничего не видел. Не делай больше так, — он вновь поворачивает голову к стене. Что именно не делать Гонхак не спрашивает: — Почти пришли, — невпопад сообщает он, переводит тему. — Кстати, — Дончжу ободряется, цепляется за обрывок мысли, — почему мы не воспользовались лифтом? — Закрыт на ремонт, — констатирует факт Гонхак, а затем немного подумав добавляет, — если бы сказал тебе подниматься за мной, ты бы ни за что не согласился, уж я-то знаю. — Вот как, — они наконец останавливаются, Гонхак его отпускает, спокойно дожидаясь, пока парень будет уверен в поверхности под ногами, затем мягко тянет за запястье. — Пойдем, — остается без ответа. Дончжу думает, что брат вероятно не так уж сильно разозлился бы, что этих всех неловкостей можно было избежать. Но, как ни странно они приводят к заключению еще более абсурдному, чем фраза Гонхака ранее: «а проводить с ним время, совсем не в тягость». В театре его жизни, второй акт начинается быстрее, чем он мог бы принять.

Зрители заполняют партер. Занавес поднимается. Сцена начинается вновь.

Воздух на крыше до морозного прохладный, на плечи падает плед и Дончжу наконец открывает глаза. Вид потрясающий, он был здесь несколько раз до, но сегодня все по-другому, поэтому ощущения абсолютно новые. Гонхак протягивает бутылку пива и улыбается. Не усмешка, а именно улыбка. Дончжу щурится: — Мы пришли по пить пива? — недоверие в каждом слове. — А что такого? — он заваливается на подобие дивана из подушек. Дончжу пытается вспомнить, были ли гирлянды на перегородках в прошлый раз, но в голове перекати поле из воспоминаний, ни одно по содержанию не подходит. Хванун раньше говорил, что здесь можно увидеть звезды, парень поднимает голову и из-за облаков, наверное, не видит. — Пить не будешь? — Гонхак открывший свою банку, привстает и смотрит в упор. — Это ведь не обязательно? — он приподнимает бровь, банку вертит в руках, открывать не решается. Обычно режется в попытках сделать это. — Я могу открыть для тебя, — вновь откидывается на спинку. — Ты сегодня странный, — бормочет Дончжу и возвращает банку, — я правда не хочу. Настроения нет. — Окей, — не долго они молчат. Дончжу кутается в предложенный плед, ноги подбирает к себе, мысли вновь сводятся к тишине и море, бушующее внутри успокаивается: — Ты ведь не видел ничего на самом деле? — это не прихоть оправдать самого себя, а наконец разложенные факты в голове. — Верно, — Гонхак тихо смеётся, не натянутое веселье, а искреннее, — раскусил. — Тогда зачем это все? — парень хмурится, взгляд упирается в городской пейзаж. — Еще одна бутылка. — Что? — удивление — вспышка воспоминаний о прошлом. Они не друзья, но и врагами их назвать сложно. Незнакомцы, даже находясь в одной группе, одногруппники по статусу, но за все время только десятком слов перекинулись. — Выпью еще бутылку и поговорим. Я давно… — Гонхак видимо хочет сказать что-то еще, но замолкает. Кто-то шумит, Дончжу хмурится ещё больше, слыша голоса на лестничной площадке и недовольно цокает языком. Его загнали в ловушку речами. Смех, да и только. Кончики ушей начинают краснеть. — Не знаю, что ты подумал, но это не входило в план, — парень почему-то оправдывается, ровняется в спине, оглядываясь в поисках убежища и Дончжу наконец смотрит на него.

Взгляды пересекаются. Безмолвное согласие. Только в этот раз поверить.

— Пойдем, скорее, — Гонхак протягивает ему руку, Дончжу приподнимает бровь и помощь все же принимает. Стоит им двоим скрыться за углом, как дверь на крышу кто-то широко распахивает. Чужой смех. Гонхак выглядывает мельком и выдыхает, он решает взглянуть на Дончжу, но застывает. Рядом никого. — Хей, — громкий шёпот над головой, — залезай сюда, здесь тоже есть подушки. Облегчение вуалью, касается его плечей, заставляя упасть огромный груз, Дончжу ждущий его наверху чуть машет в воздухе жестяной банкой: — Пиво для тебя прихватил, — продолжает он шепотом. Гонхак улыбается, в некоторых местах с металлического каркаса лестницы, сошла краска. Она остаётся черными маленькими крупинками на ладонях. — Спасибо, — парень улыбается и занимает свободное место, принимая банку. C этой стороны видна телевизионная вышка, она подобно факелу озаряет город, возвышается маяком для обездоленных. Мерцает когда в самых отдаленных уголках города гаснет свет. Не греет, но не лишает надежды. — Я помню, когда встретил тебя в первый раз, — начинает Гонхак и вертит полупустую банку в руке, это откровение требующее отваги. Дончжу отмирает, отрывается от созерцания искусственных звезд из городских окон, все внимание переключает на парня рядом. — Ты не был шумным, но то и дело возмущался из-за разных мелочей, Гонхи идущий рядом с тобой смеялся. На улице был дождь, но мое настроение было лучше, чем в самый солнечный день. Даже лучше, чем когда мне подарили новый смартфон. Радость после подарка иссякла через неделю, хотя я все еще был действительно благодарен родителям за него, — Гонхак допивает остатки пива, морщится и находя новую банку принимается открывать ее, ногтем зацепить жестяной рычажок не удается, — но радость от первой встречи… Честно признаться, мурашки от воспоминаний порой идут до сих пор. Твои волосы были длиннее, почти касались плеч. Небрежно собранный хвост на макушке заставил выбиться челку и упасть по бокам лба... Тонкие стрелочки в уголках глаз, делали твой взгляд до одури очаровательным, я… — Ты пьян, может хватит на сегодня? — Дончжу перехватывает его пальцы, заглядывает в глаза, пытаясь прочесть мысли, это не помогает. — Всего одну, — улыбка. Парень хмурится, забирая банку из чужих рук, ставит ее на пол и медленно открывает, пена чуть шипит и поднимается, но не вытекает. Не порезаться в такой момент — большая удача, Дончжу хватает ее за хвост, но расслабиться не может. Гонхак принимая банку обратно, чуть поднимает ее в воздухе, мол эта за тебя и отпивает с довольным прищуром. — Я так и не смог заговорить. Кто бы знал, что мне будет так сложно совладать с собой. Ты смеялся, капризничал, шутил, хмурился, ворчал и все это делал с другими людьми. Я даже успел смириться, — на этих словах он выдыхает весь воздух из легких, поджимая губы, замирая с каким-то абсолютно отчаянным выражением лица. — Если остановишься сейчас, — шепчет Дончжу и забирает пиво из чужих рук, баночка, поставленная на пол, сразу же опрокидывается, пена растекается, но не затекает под подушки, — я сделаю вид, что ничего не слышал. — Было так сложно совладать с собой, — продолжает, но на парня рядом совсем не смотрит, — но пусть ты не понял, твой брат меня быстро раскусил. Угощал меня пивом. Мы ездили к морю однажды и хотя у вас с ним разница в минуту, для меня вы абсолютно не похожи. Я думал, что способен на большее. Но знаешь… Злость — зажженный фитиль у снаряда, — яркими искорками мелькает в голове Дончжу, но он молчит, а Гонхак, словно теряя нить прошлой мысли вдруг смотрит на него: — Когда ты зол, всегда пакостишь мелко и не очень, за тобой всегда нужно присматривать пристально. Когда рад, накормишь вкусной едой, даже тех, кого не знаешь. Ты вручил мне банановый йогурт, широко улыбаясь, а на следующий день забыл об этом. Когда все идет не по плану, ты ложишься спать. Я бесчисленное количество раз, провожал тебя к медпункту, отмазывал у преподавателей. Несколько раз я видел, — он запинается, напрягаясь, — твой тональный крем на хвануновом плече, — парень выдыхает и откидывается на спину поднимая взгляд к небу, — я так ревновал… Но вместо того, чтобы заговорить, чувствовал будто еще больше отдалился. — Гонхак, — глаза почему-то слезятся, он сглатывает. — Когда ты тронут, пусть и не показываешь этого многим, твои глаза слезятся, как у ребенка. Но стоит тебя задеть и можешь прожечь в человеке несколько дыр. В профессоре Киме — парень, чуть посмеивается со своих мыслей, — я насчитал больше тысячи этих самых дыр. — Гонхак, — повторяет Дончжу, совсем тихо и качает головой из стороны в сторону. — У меня есть секрет, о котором ты теперь знаешь… — он наконец прерывается, повисает молчание. Осознание пробивается через алкогольную дымку, пальцы сжимают в волнении собственную коленку, смелость улетучивается поглощенная холодным воздухом, вместе с градусом в крови, — я пойму… если… ну… мы вновь не заговор… Гонхак вздрагивает, когда на плечо падает чужая голова. — Раз уж я знаю твой секрет, мы можем договориться, — бормочет Дончжу и вяло набрасывает плед на него тоже. — Спи, — незаконченная речь сдавливает горло, позволяя выдавить из себя только это слово. Город, расстилающийся перед глазами, нагоняет одиночества, но переливается неописуемо и тепло от человека рядом действительно греет. Позади кто-то выключает гирлянды в нижнем отсеке, чужие голоса стихают. Он поднимает взгляд, чтобы отвлечься и небо — темно-синяя гладь без единого облака, усеяно звездами. Сердце в груди отбивает сумасшедший ритм. Все кажется сном. Гонхак закрывает глаза.