Дом

Оби-Ван смутно помнил свой первый дом, тот, в котором он родился. Он вырос и воспитывался в Храме, в его высоких и светлых коридорах, просторных залах и садах с фонтанами. Однако эти воспоминания тоже давно уже покрылись дымкой, которая чуть растворялась в те редкие дни, когда он возвращался с миссий на Корусант, и снова затягивалась утренним туманом, стоило ему ступить на борт очередного корабля. Теперь он вряд ли мог назвать домом какое-то из мест — Храм теперь служил другим детям, таким же оторванным от семьи и родной планеты, как он когда-то, а Оби-Ван уже и забыл, когда ночевал в одном месте больше пары ночей. Он жил достаточно долго, чтобы осознать, что дом — это не место, в которое ты возвращаешься, а люди, которые тебя ждут. У Оби-Вана дом был — и он был рядом всегда, оставаясь отпечатком под сердцем. Энакин должен был понимать его, как никто. Дом, который принадлежал сначала их с матерью хозяину, потом бесконечные корабли и частые ночёвки под открытым небом. У юного Скайокера был дом — с матерью, и с ней же оставалась его душа, когда он и его учитель из раза в раз летели покорять новую планету. Энакин знал, что его мама живёт в прекрасном доме на Набу, что к ней иногда на каф заглядывает Падме, что теперь у его мамы есть и сад, и пруд, и нет рабских цепей. Но ночью, свернувшись калачиком у костра в опасной близости, Энакин продолжал шептать: «Мама». Оби-Ван никогда не рассказывал ученику, что тот говорит во сне. Оби-Ван подходил ближе, опускаясь на колени рядом со спящим юношей, поправлял на нем свой плащ, натягивая посильнее на озябшие плечи, и гладил по мягким, пушащимся волосам. Энакин затихал, подставляясь под руку, а Оби-Ван с тихой улыбкой наклонялся, мягко целуя подопечного в лоб, как, он был уверен, делала бы Шми на его месте, оставался сидеть рядом с ним. Он не знал, чьи имена шепчет во сне, но хотел бы шептать имя Энакина.

***

Энакин никогда не рассказывал учителю, что его колючую бороду не перепутать ни с чем и что на его маму это ничуть не похоже. Энакин никогда не признается Оби-Вану, что выныривает из чуткого сна, стоит только теплой ладони накрыть его голову, и что он ждёт этого колючего, короткого поцелуя, не способный без него заснуть. У него никогда не было своего дома — даже дом его матери не является для него родным сейчас. Это ее дом, не его. Его — это небо в кораблях над Корусантом. Его — это тропики, которые пытаются тебя сожрать, или холодная каменистая пустошь с ледяным ветром, что пробирает до костей. Его — это костер или место пилота. Его дом — везде, где есть широкая улыбка Оби-Вана, ямочка на его щеке, морщинки вокруг синих требовательных, но понимающих глаз. Энакин любит сидеть в дозоре и ловить моменты, когда Оби-Ван изредка во сне бормочет: «Энакин, джедаю так поступать не должно…» Но Энакин учителю об этом никогда не расскажет, принимая поцелуй в лоб, как величайший подарок. Он дома.