последствия болезни

Трудоголизм в мафии — это либо шаткая и неизвестная дорога к постепенному повышению, либо стабильная и проторенная, ведущая прямиком к крещению молодого бойца такими славными ребятами, как бессонница, голодание, выгорание, одновременное возвращение всех хронических, и не только, заболеваний... Словом, к мукам смертным и будничным, любому знакомым и ненавистным. Чуя работал исполнителем не первый год, он с детства крутился в этой кровавой колее, и столько на его глазах уходило перспективных сотрудников, что обнять и плакать. Уходило, конечно, не к целям вне непростой организации, а к лучшей жизни чуть иного рода — последний месяц Накахара все мечтательно вздыхал, называя их счастливчиками. А потом вспоминал суицидальные замашки бывшего напарника, который все еще, время от времени, маячил на горизонте, и его всего, тут же, будто током обдавала одна лишь мерзостная мысль о минимальной схожести с Дазаем в том, за что высмеивал его все годы вынужденного партнерства. Шел тридцатый день, как Чуя слегка тронулся, уйдя с головой в работу. Случилось это, в общем-то, ни с того ни с сего, в большей степени от скуки: денег и без того хватало до старости, репутация была великолепная, а сам он, сколько бы отчетов ни выполнял, оставался одним из самых ценных кадров. Избавиться от Накахары никто бы не посмел, даже если бы тот решил посещать работу не по установленным сменам и срочным вызовам, а по воле случая и шального настроения. Исход был бы только в формальном, почти что отеческом выговоре от Огая да в обеспокоенных вопросах Кое. Последнее, вероятно, не зависело от какого-то там случая, скорее было обыденной константой, а потому сестрица трижды постучала по двери и, не дождавшись ответа, вошла в кабинет воспитанника. Накахара мирно посапывал на стопке бумаг; в левой руке слабо держалась ручка, в правой — телефон, постепенно сползающий вслед за плечом куда-то под стол. Девушка на секунду засомневалась, стоило ли прерывать сон этого мученика, но гордо подошла ближе и, решив, что с него станется, отвесила неслабый щелбан, от которого Чуя вмиг отлип от стола и выпрямился по примеру Озаки, чуть не падая с кресла от слишком резкого движения и накатившей еще утром слабости. Решил, что пройдет. Не фокусируя зрение на лице перед собой, он стал потирать закрытый челкой лоб, потому что «ай, ане-сан, больно!» — Заслужил. Во-первых, не услышал, как я вошла, — Кое вдарилась в мафиозные основы основ, без толики злобы шипя что-то вроде «чему я тебя учила, дите неблагодарное», но Чуя, силясь вслушаться в слова наставницы, смог только подпереть рукой голову, пока та кружила его сознание, явно испытывая на прочность. Когда в глазах потемнело, а монолог растворился за противным звоном в ушах, Накахара, прежде чем потерять сознание, успел дать себе мысленную пощечину за второй пункт, который назвала Кое — наплевательское отношение к своему, вроде как, единственному здоровью.

***

Очнулся Чуя от сильного холода и дрожи по всему телу. С трудом сел на кровати, опознал комнату как свою спальню и отмахнулся от странного сна с незаконченной рабочей сменой. Только белая рубашка и брюки на нем мало чем напоминали обычный комплект одежды для сна (ее частичное отсутствие). В поиске ответов он большим усилием потянулся к телефону, на корпусе которого красовалась приклеенная записка, где легко узнал аккуратный почерк Озаки: «Накахара Чуя, не знаю, что ты с собой делаешь последнее время, но не смей продолжать в том же духе. Вообще, я к тебе попрощаться заходила, а не уму-разуму учить, — вечером улетаю. Ты попрощался со мной раньше :( Но это не значит, что за тобой некому будет присмотреть, не переживай! Сиди дома, лечись! Босс в курсе, у тебя выходные. И, заранее, не серчай…» — Да стал бы переживать, как же… В смысле «не серчай»? — ворчал Чуя и расстегивал пуговицы на рубашке, планируя, пока появилось немного сил, принять горячий душ да укутаться во все самые теплые свитера и одеяла, которые только были в его небольшой квартире (он, почему-то, никогда не грезил о роскошных апартаментах близ набережной с видом на родную Йокогаму; свои хотелки, которых так недоставало в детстве в трущобах, давно удалось отбить машинами и дорогими попойками, а теперь премии свои исполнитель предпочитал тратить на подарки близким, никак не на себя). Телефон подсказал, что уже, или еще, — время как-то потеряло значение — 18:15. За плотными шторами, скорее всего, простирался чудесный закат, в этом портовом городе только такие и бывали, но любоваться небесными красотами как-то совсем ни сил, ни желания не находилось. Встав с кровати, Чуя на ватных ногах проковылял к шкафу, достал нужные вещи и, сползая на пол, бросил пропащую затею с душем. Казалось, пот от жара и без того смыл всю дневную грязь. Доползти бы обратно к кровати, и то хорошо. И где только заболеть успел? Бумажки вирусы, вроде, не переносят. Натягивая носки, Чуя выловил из больного сознания вдруг подкинутые воспоминания о том, как он никогда не закрывал в кабинете окно и постоянно недовольно куксился, когда морозы заставляли носить шарфы — без них же куда удобнее. «Да что мне вообще может сделаться, там этот полубог внутри всю заразу пожрет». Однако товарищ Арахабаки в лейкоциты своего сосуда наниматься не торопился, и теперь тому — повелителю гравитации, насколько могущественно это только могло звучать, — приходилось пожинать плоды своей безответственности, задыхаясь от какого-то жалкого головокружения. Да где это видано. «А шарф-то неплохой был. И не настолько уж сильно мне тогда воздухом подышать хотелось, чтобы промерзать до костей и врать Каджи, что жарко. И…» Чуя спрятал горящие щеки под одеяло в надежде, что скоро получится уснуть, но сон все не шел и не шел, голова гудела, наполняясь тысячами сожалений, ноги коченели, все тело пробирало ознобом, вдобавок милейшим презентом предательски заболело горло. «Ни покурить, ни чай попить, ни слюну сглотнуть, какая прелесть». Оказалось, остаться со своей болезнью тет-а-тет — по-детски обидно и до жути паршиво. Накахара всегда был способен позаботиться о себе самостоятельно, но это неприятное чувство одиночества, точно вызванное жаром, разъедало иммунитет скорее прочих симптомов — абсолютный победитель в номинации «самый большой вклад в отравление жизни». Чуя мог написать Тачихаре, пожаловаться Гин, отправить Акутагаву за лекарствами… Мог, но не хотел быть обузой. Как и всегда. Верно, лучше ведь волком выть и плевать в потолок в одиночку, зато без всепоглощающего чувства вины. Самоличное погребение в страданиях, правда, длилось недолго. В тишине послышался звук поворота ключей, Накахара встрепенулся, нащупал под подушкой несколько пуль и подготовился отточенной дробью пробить нежданному гостю голову. Хотя, очень не хотелось бы марать свой комфортный уголок. Чуя прислушался, как в коридоре закрылась входная дверь, как зашуршала одежда и отставилась обувь… О, это что, вода? Ручки моет? «Милейший киллер, однако!» Дверь открылась одним резким движением, и вошедший Дазай обязательно получил бы пулю ровно в лоб, если бы не протянул заранее, еще в коридоре, чужое имя: — Чу-уя! Так ты очухался уже? — Осаму, на всякий случай, поднял руки вверх, вывернул карманы брюк и покрутился на месте, чтобы убедить Накахару в своей безоружности. Тот протяжно втянул воздух и с тяжелым выдохом плюхнулся обратно на кровать, взвыв, что вселенная все не так поняла, и он, в самом деле, обожает, просто обожает одиночество. — Пошел вон, — задуманный приказ вышел настолько обессиленным, словно то была несвойственная ситуации просьба, что любой бы забеспокоился. Дазай, наверное, не был «любым», так что Чуя смиренно отвернулся лицом к стене, выжидая, когда же тишина за спиной обернется спасительными шагами к выходу. Он мысленно стал считать секунды и перебирать все возможные причины, по которым это чудище явилось именно сейчас, когда хозяин квартиры физически не был способен выставить гостя за порог. (О брошенных на пол пулях и еще не полной потере рассудка Накахара старательно решил не думать.) Если Дазай с каких-то пор начал повиноваться первому зову Кое — о, точно, надо не забыть проклясть сестрицу за выбор сиделки — подозрительность лишь возрастала; голова отказывалась пропускать мысли, кроме «как же, сука, больно», счет секунд оборвался где-то на пятидесяти, и парень больше не следил за звуками, крепче вцепившись ногтями в одеяло. — Ну, Чуя, — донесся до Накахары тихий шепот откуда-то сзади. Тот вздрогнул от неожиданности: слишком расслабился, совсем забыл, что одолевающая пучина сбитых мыслей не была бредом. Он снова напрягся и стал ждать своей участи, вспомнив, почему-то, Христа на распятии. Дазай протянул ладонь к пылающему лбу и, смахнув намокшие пряди с чужого лица, изрек прямо-таки врачебный вердикт: — Пиздец. Чуя горел, это тревожило, — на памяти Осаму, у напарника всегда был великолепный иммунитет и достаточно (вечно с излишком) гордости, чтобы не позволять дотронуться до себя. — Хочешь, Йосано позову? — Боже упаси, — мученически выдохнул больной, с шумным сопением зарываясь лицом в подушку. Голова заболела сильнее, он с силой зажмурил глаза, а мысли тут же зацепились за возможность такими темпами, с подорванным здоровьем и дьявольским воплощением на краю своей кровати, в самом деле, уверовать. Если молитва поможет прогнать боль из тела, а Дазая из дома — Накахара в деле. А что касается Йосано, к услуге которой ему как-то доводилось обращаться — не по собственной воле и совершенно без сознания — встречать ее на своем пороге, несмотря на спасенную однажды жизнь, казалось затеей жутковатой. Чуя не только был опосредованно знаком с госпожой врачиней всея агентства (спасибо Арахабаки, работе и Мори), но и имел в виду дазаевы россказни о задравших заданиях, которые тот выливал на парня особо занятными вечерами при случайных встречах в случайных барах. Детектив развязывал себе язык алкоголем и пытался умело выудить ответную информацию о нынешней мафии — мирного соглашения между организациями больше не существовало, а значит, можно и нужно было снова играть в войну, а там, как известно, все средства хороши. Спойлер: Дазай Дазаем, а Накахара никогда не терял голову настолько, чтобы пошатнуть свою исполнительскую верность, да и не дурак он, чтоб с лохами болтать. (Ну, может, немножко.) Среди всех этих сплетен, Чуя, в конце концов, не вылавливал ничего особо приятного об Акико, кроме, разве что, любви к вину, вызывающей уважение ценителя, и восхитительного профессионализма в медицине. В остальном, не хотелось бы иметь такую даму в соперниках, а в собственной квартире — тем более, конечностями своими Чуя, все-таки, еще дорожил. А с заложенным носом и саднящим горлом, да даже с жаром и непонятными спазмами, он обязательно справится; Порча, вон, все органы наружу выворачивала, а тут всего-то сопельки, пф. Кроме того, сейчас и без новых гостей хватало опасности на его квадратные метры — Дазай все еще сидел на краю кровати. — Ладно, лежи, кутайся, — забинтованные руки неспешно накрыли одеялом рыжую макушку, чтоб не рыпался — хотя вряд ли Накахара и при желании, в этом состоянии умирающей амебы, смог бы. Осаму плотно подоткнул края одеяла под горячее тело и вышел из комнаты, вновь оставив страдальца наедине с собой. Чуя высунул нос из-под удушливого кокона, чуть не отвесив себе пощечину за мысль о том, что не так уж и помешал бы бывший напарник на побегушках: иногда он ведь бывал весьма полезен. Временами Дазай вваливался к нему домой, как сейчас, со своими (очевидно, сделанными втайне) ключами, которые тысячу раз было велено расплавить, абсолютно трезвым и каким-то совсем даже не раздражающим. Может же, когда хочет. Вот, например, когда же это было, месяц назад? Тогда, рассевшись ночью на чужой кухне, Осаму совершенно бесцельно сетовал на никудышных сотрудников, что его, бедного, несчастного, принуждали писать отчеты, — так, мысли в слух, усталое, ни к чему не обязывающее нытье в чужие уши. И незамедлительно получал то же в ответ: Чуя театрально вздыхал и, совершенно не обращая внимания на то, что это его первый выходной за последние недели, — впору бы выспаться как следует, а не с предателями чаи гонять, — говорил о гиперактивной Элис и непробиваемом Рюноске, об опеке Кое и занудстве Хиротсу. Эдакая игра в «чей день ебанее», где проигравший обязательно окажется в дураках и, вместе с этим, останется с меньшей тяжестью на плечах и со слушателем, который, вопреки времени и вечным распрям, с самого детства лучше других понимал, что им обоим нужно просто быть в этой тускло освещенной кухне, хоть в полной тишине, но с ощущением присутствия рядом чего-то (кого-то), что оседает на кончиках пальцев редким чувством парадоксальной защищенности. Дазая всегда до жути веселило такое положение — человек, который с завидной неожиданностью мог его прирезать (несчастный случай, конечно же), тихонько уплетал принесенный молочный пористый и всем своим существованием кричал «дом», разве что таблички с указателем не было. А Чуя, перед тем как сломаться и принять шоколад, невероятно привычно кидал лицу напротив свое «чем отравил на этот раз?» Он прекрасно знал, что вопрос — не вопрос, а выверенный годами, неписанный ритуал, и его соблюдение, то ли от атмосферы ночных откровений, то ли от нахлынувшей ностальгии мягко разливало в солнечных сплетениях такое тягучее тепло, что сидеть и сидеть, ставить чайник по новой и упиваться мимолетным спокойствием. Но Дазай всегда уходил. Он не мог не. Накахаре ведь действительно стоило отдохнуть. Не включая свет, детектив вернулся в комнату с холодным полотенцем, горячим чаем и странно виноватой улыбкой, на что Чуя фыркнул. — Что ты здесь забыл? — Это ты что-то забыл. Здоровье свое, например, — присев на край кровати, Осаму поставил теплую кружку и емкость с холодной водой на тумбочку рядом. Опускать полотенце на чужой лоб не торопился: обозленный взгляд требовал по-нормальному объясниться и остаться уйти. — Не помню, чтобы закон запрещал мне проведывать драгоценного напарника. Дазай облокотился о чуино согнутое колено, которое тот поспешно прижал к кровати, наблюдая падение чужой руки. Остатки гордости никак не позволяли просто принять непонятную помощь, молча вверяясь заботе, — ей Чуя так и не нашел оправдания. Наверное, Кое пообещала сдать какую-нибудь несчастную девочку для двойного самоубийства. — Ты мне давно не напарник, — смешок болезненно оцарапал горло, отдался тупым покалыванием в висках. Парень сдержал кашель, прикрыв ладонью рот. — Смекаешь? Дазай провернул дыхательную технику снятия стресса, что ему когда-то, еще во времена работы в мафии, посоветовал психолог (по приколу посетил один прием, насмеялся вдоволь, пошагал топиться), и посмотрел на Чую, как на несмышленого ребенка, которому либо разжевываешь все до мелочей, либо, будь уверен, недовольным топотом и пыхтением не обойдешься. — Хочешь, чтобы я ушел? Он не позволил ответить: быстрым движением накрыл уже почти теплым полотенцем и лоб, и глаза опешившего Накахары. Осаму бы сказал, что из вредности, и никогда бы не признался вслух, что для его же блага — детектив, не раз лежавший в больницах, помнил, как жутко во время недуга могут пылать веки. Прежде чем больной нахмурился, подтягивая руку к лицу, поправил полотенце, вновь открыв ему обзор. Чуя раскрыл было рот, чтобы вставить свои пять копеек, но остепенился, как только небольшое облегчение наконец позволило вдохнуть полной грудью без риска грохнуться в обморок. — Просто замолчи и постарайся уснуть, — Осаму перехватил чуину руку, сжимая ее в своих прохладных ладонях. — Сам замолчи, — Чуя только перевел взгляд на руки поверх своей. Ладно, готов принять поражение. — Уйдешь, когда усну? Накахара предпочел бы проглотить и навсегда забыть ту жалобную интонацию, с которой произнес это. Болеть отстой. Дазай предпочел бы навсегда сохранить в памяти эту тусклую надежду в чужом голосе. И обязательно подкрепить ее до полной уверенности в своем присутствии. Он приподнял уголки губ и освободил одну руку от поддержки чуиной, чтобы коснуться ею раскрасневшейся щеки. — Останусь, если хочешь, — шепотом. — Делай, как знаешь. «Да, пожалуйста, я тут загнусь наедине со своими мыслями раньше, чем температура загнет меня. А с тобой так легко, спокойно, комфортно удобно не думать о том, что из любой болезни есть простой выход ногами вперед». И Дазай явно услышал непроизнесенное — с теплой улыбкой на губах стал расталкивать Накахару, чтоб двигался и помалкивал. Бросив разглядывание стены, Чуя таки отступился от попыток в логические цепочки и позволил надежным рукам обвить свое тело. Горячее дыхание на затылке действовало на нервы прямо противоположно тому, как это делала болезненная слабость, а полотенце, недавно снова опущенное в воду, было удобнее устроено на лбу. Накахара подтянул колени к груди, осторожно накрыв ладони на своем животе горячими пальцами, — решил, что утром сможет списать любые странности на больной рассудок. А еще, растворяясь в чувстве безопасности от шепота, мягко желающего добрых снов над ухом, отметил, что ключи от его квартиры у Дазая — не такая уж и плохая вещь. Но это уже точно последствие болезни. Чай так и останется нетронутым, завтра Осаму обязательно сделает еще, а Чуя послушно примет и теплую кружку, и нужные лекарства, и приятную заботу, которой, наверное, не всегда нужно искать причины.