сказки

      Борис заманчиво обещает Тео показать свои родные края. Декер удивляется: Борис ведь говорил, что он из стольких мест сразу, что на самом деле ниоткуда, точь-в-точь мечущийся дух. Павликовский поправляется: что-то ведь должно было произвести его на свет. Борисовой рукой разворачиваются перед мальчишкой три дороги, а дороги — каждая ровная, белая, стелится ему скатертью-самобранкой, выбирай, что хочешь: дурманные мухоморы, земляника ягодка за ягодкой, кустик за кустиком, молодильные яблочки. И всё сплошь докрасна, угощайтесь, гости дорогие, белый каравай да соль, бледность невесты перед суженым — тот же саван фаты.       Борис приглашает исследовать чащи и оборачивается дремучим русским лесом. Вырастает чёрными, реснично длинными, тощими деревьями, трафаретно смотрит чёрной от бледности луной, у которой свет ложится синяками на нижних веках. Тео теряется — а попробуй выберись. Взглянет на его иссиня-чёрные глаза — не ешь эти ягоды, ягоды волчьи; приникает носом к поверхности стола — и нюхать не надо, отвалится нос. Обкусанные до мяса ногти Павликовского по-волчьи ноют. Тео отмечает суеверие Бориса, но тот угрюмо огрызается: «Подумай над этим как следует», и добавляет что-то уж совсем невероятное, значительно покосившись: «Я тоже не верил, пока не подрос».       Пиру конец, мёд стекает с тёплых солнечных уст Тео, да только в рот никак не попадает; Борис махнул левым лебединым рукавом — вылилось молоко, махнул правым царевниным — посыпались кости: в сущности одно и то же, а младенцы сделаны из манной каши.       И в резном тереме, и в белокаменной палате, и в избушке в глубине леса забиты гвоздями оконные рамы, доски крест-накрест, как криво шлёпнутые на ссадины пластыри. Завешаны тряпками все зеркала, мало ли кого увидишь, а ещё картины на выставке в заколоченном музее Тео, в который он превратил свои воспоминания. Ничего не сбылось из того, что мама обещала. Сказка — ложь, да в ней намёк, но зачем говорить намёками, и почему этот урок теперь не даёт ему покоя.       — Я тоже считал, что родители врут, а потом оказалось, они просто путают правду и ложь, — объясняет Павликовский.       Прошлое стоит за Тео Вием: дожди до рассвета и не обернись, а как не обернуться, когда оно страшное и угрожает и тревожит — вот-вот, вот-вот рванёт — воем молит поднять ему веки и вот-вот настигнет. А вот и не настигнет, если не станешь оборачиваться, и что делать? Всё одно погиб, скорее бы уже эта ночь кончилась. А за Борисом, интересно?       — А у меня отец однажды человека убил, — заявляет Борис.       — Врёшь, — сомневается Тео.       — Нет, правда, сам видел. Забил тяжёлым гаечным ключом.       Борис показывает, монотонно ударяя свою ладонь, а когда переводит взгляд на Тео, то встречает неумудрённое недоверие — не там осторожничает, ребёнок. Борис медленно расплывается вопросительной улыбкой, как тучи вкруг луны в полночный час, и вскидывает брови:       — Ты что, до сих пор не поверил?       И Тео пробирает мороз по коже.       Борис очень хорошо знает, как тяжело и едва заметно, как желток в сыром яйце, покачивается человек, в один дьявольский момент решив ударить, прежде чем занести налившийся чугуном кулак, — разгуляйся, силушка богатырская! — когда в голове смешивается кровь с молоком и молочные реки-бельма бычьих глаз заволакивают кисельные берега брусничных капилляров. Он плачет водкой кристально-чистой, румянит скулы свёклой.       — Такие мрачные края одним лишь видом вызывают испуг.       Тео теперь в каждой мелочи видит знак и на каждом шагу встречает примету, фольклор тревожности, каждая из которых звучит и дурным предзнаменованием, и вечным напоминанием. А что, если не удастся соблюсти, а что, если бы тогда соблюдал? Может, мама не осталась в живых, потому что он на плиточном музейном полу ходил по квадратам, наступая на швы?       Тео вызывает Пиковую Даму, прекрасную высокую брюнетку с голубыми глазами, и, предвосхищая её появление, зовёт её подслеповатый «Мамочка?». А Борис, надув щёки и выпятив губы, еле успевает, воровато задувает их со всей силы и утаскивает малыша за руку, и её образ потухает во мгле. Тео бьёт его в грудь, хотя с самого начала знал, чем всё опять закончится, ломается злой судорогой у него в руках, чтобы в этих же руках найти колыбель.       — Ну-ну, тихо, — ласкает Борис, и всё убеждает: — Угрюмые краски могу разбавить только я, навеки твой воображаемый друг.       Только оттого, что Тео не знает, настоящий ли Борис, хоровод ведёт своё: «Здесь небезопасно, здесь небезопасно, здесь небезопасно, здесь». А как выбраться от ненастоящего? Раз так, то обманчив, но раз воображаемый, то навеки твой. Тем ослепительнее клокочет разрывающая грудь пульсация, тем спокойнее и соннее лежит между коленями и ладонью тяжёлая его голова, как роса в подкравшихся сумерках.       Борис предостерегает (а может, улещивает), и на губах у него змием-туманом растворяется улыбка. И, главное, сказал бы кто «здесь опасно» — со всей ясностью, чтобы весь воздух насквозь пропитался необходимостью спасаться, но нет ведь, одно только недосказанное, томительное «небезопасно» полуоткрывает дверь, у Бориса полуопущены веки, на губах полуулыбка, в груди полуденный ужас, покажется из-за деревьев и тут же за ними скрывается, отнимает поданую руку. Он проводит по тропам, а может, отводит глаза, вводит в заблуждение? Вот пробежала чёрная кошка, как и говорил Павликовский, но как можно с уверенностью отвергать наотрез, что это и есть сам Борис?       Но невозможно не верить, ведь Борис отмахивается:       — Какие тут сказки?       Поверья, сигареты, горлышки бутылок, слюни передают из уст в уста не просто так.       Борис скачет мимо Кащеем Бессмертным на кляче, а смерть его вот в игле, разломи. Бруснично алеет рассвет, Тео заплутал в белых дорогах Борисовых пальцев, а тот — что печка Бабы Яги, снаружи белый-белый с гжелью вен, а нутро — в копоти, проглотит — и дело с концами.