Покаяние

В полумраке комнаты две черные фигуры выглядят вполне эстетично. Одна – на полу, коленях, склоненная словно перед самой иконой, другая, сидя на стуле, – та самая икона. Не заслуживающая поклонения себе, но удачно внушающая страх для этого. Акутагава не чувствует унижения (уже), когда лоб едва ли касается чужих колен в нелепом поклонении, а руки выше, оплетенные шрамами, беспорядочно перебирают темные пряди. Акутагава даже не хочет поднимать взгляд. Хочет сжать зубы и выдержать, пока учителю не надоест. В этом мраке и тишине не хватает только истошного крика. Крика о помощи, который никогда не раздастся. Лед в бокале с виски тает медленно, как и надежда что-то поменять в этой порочной (не святой) дыре. – Ты не сказал еще сегодня ни слова, – доносится сверху, а плечи Рюноске напрягаются едва ли заметно. И молча. Но пальцы, обманчиво дарившие нежность, сжимаются больно, вынуждая ответить. Эти пальцы могли бы запросто сорвать скальп. – Вы не особо жалуете, когда я говорю, – голос хриплый, на грани нового приступа кашля, который Акутагава сдерживает уже на протяжении получаса. Или больше – не ясно. Ориентироваться во времени сейчас можно только по затекшей спине и коленям, но что до того, когда Дазаю комфортно именно так. – Верно. Стакан с виски опустошается быстрее, потому что так – проще. Проще не думать о том, кто плевать сейчас хотел, где, с кем и как эта «чертова скумбрия». Проще не думать, что Он действительно равнодушен ко всему, что связано с шатеном. Потому что «мать его гребаный Дазай» облажался, позволив себе человеческие теплые эмоции к тому, кто до сих пор готов перерезать артерию на бледной забинтованной шее. Проще всего – Чуе Накахаре. Тяжелее всего – Акутагаве Рюноске. Пальцы тянут еще немного сильнее, совсем не прозрачно намекая на то, что Дазаю стало скучно играть в поклонение ему же. Рюноске позволяет себе совсем небольшую заминку, принятие решения в которой всё равно ни на что не повлияет. Он будет делать то, что хочет та самая икона. Плечи распрямляются, а следом, поочередно, колени, пока Акутагава не оказывается на своих двоих. Выше Дазая сейчас, но только буквально. Его, кажется, подташнивает. То ли от запаха алкоголя, то ли от самого себя. Скорее, второе. – Ты не надел сегодня перчатки, – с некоторой тихой досадой выдыхает Дазай, подушечками больших пальцев проводя уже по костяшкам ладоней ученика. С перчатками проще представить, что тот, кому плевать, на самом деле перед ним на коленях. Но Чую Дазай бы не позволил опустить так низко. Осаму бы и сам, честное слово, опустился бы на колени ради него. А из Акутагавы можно слепить всё, что взбредет в больную голову. Даже замену любимого (блядь) напарника. – Забыл, – ложь. Дазай знает, чувствует, предупреждающе выворачивает чужие пальцы. Еще немного – и несколько переломов. Лучше кости, проскакивает на кромках сознания Акутагавы, чем душа или сердце. Уже поздно. Поздно и для доказательств того, что «я вообще-то здесь, перед тобой, Я, а не он», потому что Рюноске сам позволил унизить себя настолько, что начал засматриваться на отвратительный дизайн пачек сигарет в дешевых ларьках. Нет, дорогих. Чуя-сан не курит дешевые сигареты. Всё ради того, чтобы даже запах был неотличим. Чтобы Дазаю стало проще. Но протест в виде отсутствия перчаток сегодня – заслуживает поощрения. Браво, Рюноске, крошки своей гордости тебе удалось уберечь. Дазая не хватает сейчас на нравоучения. Дазай вообще не смеет делать то, что он делает. Но Акутагава сам погряз в этом омуте. И просит, просит, просит его не отпускать. Осаму – откровенно плохо. Рюноске – еще хуже. Плохо так, что теряется контроль над собственной хваткой – Акутагава удачно высвобождает руки. Еще один протест. Но одна из этих рук, отведенным до автоматизма движением, накрывает карие глаза, смазывая черной краской отвратительную действительность. Чтобы Дазаю стало проще, опять. А губы Чуи для Осаму не изведаны – значит, можно приучить наставника к своим. Так, что он самостоятельно сейчас выравнивает спину, тянется за обманчивым спасением к Акутагаве. Только вот в спасении нуждается не только Дазай. Вторая рука, не занятая лишением зрения, покоится на шее. Прикосновения – почти властные, потому что Чуя бы не разменивался. Да и руки Дазая уже далеко не на пояснице. Ниже, стремительно ниже, где испачкались в грязи гордость с самооценкой. Кашель в горле даже немного спадает. Становится легче дышать. В условиях, в которых дышать просто невозможно. Отвратительно. ________ Тяжелые тучи не пропускают ни единого луча рассветного солнца. Преданный Расёмон – где-то половой тряпкой у балкона. Рядом – ошметки бинтов. Пустая бутылка разбита чуть левее, в неаккуратных жестах двоих переместиться на столешницу несколькими часами ранее. Акутагава в который раз чувствует себя использованным. Во всех, мать его, смыслах. – А вчера было солнце, – подмечает Дазай, устало облокачиваясь лбом о панорамное окно балкона. – Ну и что? – звучит сухое, равнодушное, поломанное. Не требующее ответа и не получаемое его. Следующая ночь дастся в разы труднее. Как и каждая новая. Может, всё-таки в этот раз попробовать купить те дорогие сигареты? Ментоловые. Да. Дазай-сан ненавидит ментол. Пожалуй, они подойдут.