Загадки и кольца

Стоит сказать, что Анатолий не был тупым. Тупые люди в большой игре долго не живут и очень скоро идут на корм собакам или червям. Так что Анатолий тупым не был, просто он был несколько… невнимательным. Он прекрасно понимал язык кулаков и разбитых лиц. Без особых усилий видел, где у людей слабые стороны и кому именно нужно пару раз поводить кулаком перед носом для лучшего понимания вопросов. В марках пива и сортах семечек он, кстати, тоже вполне хорошо разбирался. А вот в людях и их намёках… Тут, скажем так, всё было сложнее. Гораздо сложнее. - Грации у тебя, молодчик, как у коровы в болоте, - вздыхает Малина, отпивая из стакана янтарную жидкость. Что это такое никто не знал, хотя Малина настойчиво утверждал, что это самый настоящий итальянский коньяк со столетней выдержкой. Резкий запах чего-то среднего между самогоном и портвейном чувствовал даже сидящий дальше всех от него Алик. - А тя ебёт? – отвечает Тончик, падая на жалобно скрипящий стул, и сплёвывает на пол, чем вызывает тяжёлый взгляд Железного из-под нахмуренных бровей. - И манер, как у табуретки, - вздыхает в углу Лало, откидываясь назад на спинку стула и бросая шальной взгляд тёмных глаз. - И тя не ебёт тоже, - огрызается Тончик, отказываясь от предложенного ужина и доставая сжатый кулак с семечками. – Я со своим, ебать. Железный хмурится ещё сильнее и толкает к Тончику пепельницу, надеясь, что тот догадается, как её использовать, и после их собрания не придется снова убирать с пола фирменный «ковёр из шелухи». Лошало подпирает щеку ладонью, на которой призывно звенят браслеты, и впивается тяжёлым взглядом в Тончикову макушку. Волосы у этой свёклы чумазой чуть торчат из-под кепки и немного завиваются в какой-то детской манере, что вызывает у цыгана едва слышный вздох. Лало не знает, как так получилось, что вот этот метр с кепкой занимает теперь всё его внимание. Тончик, объективно, не самый лучший вариант. У пацана гонора много, а «бля» и «ёпты» в речи ещё больше. Олимпийка эта его вечная, которая, кажется, никогда не покидает его плечи. И не совсем понятно, то ли он себе много одинаковых олимпиек где-то раздобыл, то ли правда никогда не снимает, и это одна и та же. Лало не знает, какой из вариантов его пугает больше. Так что, может быть, и к лучшему, что этот валенок с эмпатией, ушедшей в минус на него совсем не смотрит. Тончик Лало, и правда, не ебёт. А очень жаль. ** Сначала, Лошало думал, что всё будет просто. Лало был красив. В движениях своих тягуче-сладких, точно патока, во взгляде уверенном, в ранней седине, серебряными нитями вплетённой в его кудри, он, несомненно, привлекал внимание и манил. И он это прекрасно знал, а потому не упускал возможность разыграть этот свой козырь чуть чаще, чем это было бы прилично. Подойти к столу мягкой поступью и облокотиться на него бедром, положив ладонь с нанизанными на тонкие пальцы кольцами прямо перед Тончиком и улыбнуться призывно, на растерянно-агрессивный взгляд. - Мне тут птичка напела, что ты на мою территорию решил полезть, - Лало наклоняется ближе, и ладонь кладёт на плечо Тончику. В глаза заглядывает, свои тёмные омуты прищуривая. Шепчет почти, опаляя горячим дыханием. – Зачем на рынок мой полез, драго? - Да не лез я никуда, - просто отвечает Тончик и рукавом нос утирает. – Рыночная шпана твоя в моём районе в карманы лазить стала, вот я и показал, куда им руки совать не надо. Тончик смотрит на него внимательно, брови хмурит. Он всегда их хмурит, отчего взгляд у него вечно такой, будто ещё одно слово – и морды бить пойдёт. А может и правда так, но Лало нравится. Лало точно огонь приручить пытается, нежно ведёт рукой от плеча вниз, скользит пальцами до самой ладони, оглаживая сбитые костяшки. - А мне в карманы твои можно ручки совать? – Лало пальцем ведёт по чужой линии жизни и чувствует, что кончики пальцев как от ожога пощипывает. Тончик хватает его за запястье и на себя дёргает, а у Лало в голове взрыв, салют, пожар. Он глаза прикрывает, готовясь встретить чужие шершавые губы своими, и дышит едва. - Ты дурной, ёпты, у меня ж в карманах одни сёмки, чё ты там искать собрался, - Лало смаргивает наваждение и даже отодвигается. Тончика интересует отнюдь не цыган, на огромное раздражение этого самого цыгана, а золотые побрякушки на его руках. – А я знаю, зачем ты цацки свои дорогие носишь постоянно. Хошь расскажу? Лало не хочет. Он губы эти мягкие, в ухмылку сложенные, в свои владенья хочет. Ладони огрубевшие на своё тело положить и нежится в них хочет. Очки эти чёрные снять и смотреть-смотреть-смотреть в чужие глаза тоже хочет. Но тут проблема – Тончик это дать, похоже, не хочет. Или не понимает, чего от него желают. - Расскажи, - снова одаривая улыбкой мягкой, хрипит Лало, чувствуя тяжесть где-то внизу живота. Что угодно расскажи, только дай голос твой послушать, дай теплом твоей ладони насладиться. - Это чтоб у тебя их из дома свои же ребята не спиздили, пока ты по рынкам своим ездишь, - с серьёзным видом говорит Тончик и улыбка у него такая, будто он весь род цыганский разгадал. Лало очень хочет руку отдёрнуть и кулаком по лицу одному зазнавшемуся пацану съездить, но Тончик с такой умилительной серьёзностью изучает его кольца, что злость как-то сходит на нет так же быстро, как и появилась. - Мы у своих не крадём, драго, - качает головой Лало и закидывает ногу на ногу, позволяя продолжить изучение фамильного золота на его руках. – Нравится? - А то, - Тончик ближе наклоняется, рассматривая камушек на кольце, и у Лало сердце останавливается, когда он чувствует на своих пальцах чужое дыхание. – Булыжник твой, как жигулёвское по цвету, я те зуб даю, один в один. - Да ты ценитель, Анатоль, - вздыхает Лало, подпирая щеку не занятой рукой, и рассматривая выбивающиеся из-под кепки лохматые кудри. Зарыться бы в них пальцами, запутаться перстнями всеми своими. - Самый пиздатый на районе, - гордо выдыхает Тончик и продолжает свой осмотр, высунув кончик языка. Этот бы язык да… Лало мотает головой и тяжёло вздыхает, глубоко внутри себя. Кольцо, однако, которое теперь гордо носит название «жигулёвское», он не снимает вовсе. ** Поцапались они случайно. Ну не совсем, конечно, случайно. Тончику всё не давало покоя мелкое шпаньё, которое повадилось на его районах карманы обчищать, а Лало с этим ничего не думал делать. Потому что он гордо решил, что если от Тончиковой твердолобости страдает его либидо, то надо ему в ответ хоть как-то насолить. Ребятишек чёткий пацан не трогал, только нещадно драл им уши и вытрясал всё честно украденное из карманов. Что цыганского барона вполне устраивало, поскольку ловил дворовой бандитик далеко не всех и не всегда. И всё так и продолжалось несколько недель, пока Тончику это не надоело. Правда, он данную ситуацию обрисовал немного другими словами. - Мне это всё настопиздело уже, - зло выплюнул главарь Алюминиевых штанов, ударяя кулаком по столу, а потом указывая в сторону Лало. – Этот цыган плешивый договор не держит! - Да что ж я за каждым дитёнком уследить могу что ли, - улыбается Лало, и перстни на пальцах вертит. - Я те ща уебу! – подскакивает со своего стула Тончик, вспыхивая точно бензин от спички. У него от злости ноздри раздуваются, и лицо багровыми пятнами пошло. А Лало и доволен, жмурится, точно кот на весеннем солнышке. У него внутри всё тугим узлом стягивается, когда Тончик вот такой. Он будто перед лесным пожарищем стоит, и лицо горит от огненных всполохов. И огонь этот чертовской даже через тёмные очки видно, огонь этот его сожрёт сейчас, а цыган и рад. - Ну уеби, - устало вздыхает из своего угла Алик, продолжая лениво размешивать сахар в чайной кружке. Тончику дважды повторять не надо. А потому в следующую секунду Лошало обнаруживает себя на полу, с восседающим на нём Тончиком, который бьёт сначала в висок, а потом сцепляет свои мозолистые пальцы на его шее. Цыган вцепляется в чужие запястья, стараясь руки чужие от горла убрать. В голове всё плывёт куда-то от удара, перед глазами плотный сизый туман. Зато Лало отчётливо чувствует силу чужих ног на своих бёдрах. Думает, что Тончику бы совсем немного вниз съехать – и тогда бы вообще замечательно было. Тогда можно было бы потереться о его крепкую задницу в спортивках, можно было бы ладони запустить под чужую олимпийку и ощупать-потрогать-изучить светлую кожу под ней. Можно было бы чуть меньше давить на его горло, и он тогда даже бы может наслаждался этим. Пока получается только крепко вцепиться пальцами в чужие руки и пытаться не умереть тут с колом стоящим членом. - Э, слышь, слезай с него, - Лало не совсем уверен, кто это говорит, но Тончика с него стаскивают, а над ним появляется лицо Малины. – А ты чего тут разлёгся? - Да устал что-то резко, - мурчит Лало, но голос его так сел, что это больше похоже на тарахтение старого трактора. Тончик смотрит на него диким зверем, которого в угол загнали, его от цыгана двое людей железного оттаскивают. Лошало скалится, подаваясь вперёд, и со всей оставшейся силы бьёт его прямо в нос. В следующую секунду держат под руки уже и его, но Лало как-то всё равно. Он смотрит на стекающую по рту и подбородку кровь Тончика, видит, как тот обнажает зубы и сыплет на него все ругательства без разбора. И думать может только о том, что он горячий. С понтами этими своими, с матюками через слово, с лицом окровавленным и безуспешными попытками вырваться. Нравится эта дворняга побитая так, что зубы сводит. Лало откидывает от себя чьи-то руки и вскакивает с пола, сбегая из комнаты. Подальше от глаз чужих, подальше от всего этого и от Тончика подальше. Да как же от него сбежишь, когда он здесь, под самым сердцем, вцепился, врос, кажется, навсегда. Лало бы вырвал это сердце к собачей матери, если честно. ** Лало с детства знал, как получить то, что он хотел. То ли цыганская натура в нём такую силу возымела, то ли сам по себе он таким был – он уже и не помнит. Помнит только, что всё чего желал – всегда получал. Сладости, похвалу, деньги, место барона. А сколько милых девушек и парней вздыхало по нему, готовые лечь на шёлковые простыни только рукой помани. Может из-за этого вся эта слепота Тончика к его намёкам и бесила до зубного скрежета. Никакие намёки и ужимки не брали твердолобого, как бы не извивался в своих словах Лошало. Слово ведь магией было, такие вещи творить может. Оттого и звали цыганского барона колдуном, что одним словом умел горы сворачивать. Прямо Лало категорически не умел говорить, а Тончик, кажется, даже прямой речи не всегда понимал. Делая ещё одну затяжку, Лошало устало трёт пальцами виски. - Сдалась тебе эта устрица упрямая, tesoro mio,- Малина становится рядом с ним и закуривает сигару. Выпендрёжник. - Не зови меня так, - улыбается Лало, делая ещё одну затяжку и разглядывая массивную цепь на чужой груди. Выше глаза поднимать не хочет и не может, всё же Тончик хорошо ему вдарил. Голова до сих пор кружится. – Никогда я твоим сокровищем не был, не надо. - А мог бы, - замечает Малина и облокачивается на стену рядом. - Мог бы, - лёгко соглашается Лало, и тушит сигарету о перила, выкидывая бычок куда-то в сторону. – Да не буду. - Дважды предлагать не буду, учти. Лало голову запрокидывает и хохочет во всё горло, упирая руки в бока. Смотрит насмешливо, кривится то ли от боли, то ли от чувства собственного превосходства. Малина жуёт сначала сигару, а потом сплёвывает и матерится, мешая итальянский с русским. Малина дважды ничего в жизни никому не предлагал, и второго шанса никогда никому не давал. Только цыган один в душу запал, мелькает у него перед глазами этими камнями своими и звенит браслетами да кольцами. Этими глазами своими чёрными-чёрными, как местные болота утаскивающие в свои холодные воды. Телом этим своим горячим и изящным, манящим, кажется, всех, кроме одного дурака с района. Он ошибок людям не прощает, а к цыгану как на исповедь раз в несколько месяцев с одним и тем же вопросом ходит. И всегда один ответ получает. Лало давно подозревает, что Малина к нему ничего и не чувствует уже давно, а так, спортивного интереса ради спрашивает. - Злой ты, Лало, надо мной смеёшься, - Малина бережно поправляет пиджак и скалится недобро, в сторону куда-то отворачиваясь. – Сам же на моём месте и оказался. Нравится тебе? Лошало смотрит туда же, куда смотрит Малина, и забывает сделать вдох. Тончик выскакивает из дверей «Канарейки» и спешит к своей машине, опустив козырёк кепки низко-низко, и вытирая хлещущую из носа багровую кровь. Кутается в свою тонкую ветровку, ища спасения от холодного вечернего ветра и приближающейся грозы. - Тончик! - рявкает Малина, заставляя пацана обернуться на них и нахмурить брови. Лало шипит на него и дёргает за подол вырвиглазного малинового пиджака, предвещая что-то неладное. Малина вообще славится своей поистине потрясающей способностью натворить херни. – Лало тут тебе в любви признаться хочет, а ты всё не поймёшь никак. У Лало сердце падает куда-то вниз, а кровь в ушах гремит с такой силой, что он не сразу понимает, что Тончик кричит что-то в ответ. - И ты дерьмо, и шутки у тебя такие же! Малина смеётся громко и звонко, хватаясь рукой за живот. - Ну, тупой, как бревно! Madre Maria, как осина! Лошало на прощанье со всей силы бьёт умирающего со смеху Малину куда-то в печень, заставляя его согнуться пополам. Но малиновый придурок продолжает ржать и хрипеть даже в таком положении, чем вызывает у Лало ещё больше раздражения. Что ж, зато он выяснил, что даже если сказать что-то прямо в лоб, то Тончик это не поймёт. Что делать дальше - Лало абсолютно не знал. ** Если не знаешь, что делать – не делай ничего. Так когда-то говорила ему его старая бабушка, так и решил поступить Лало. Тончик не понимал намёков, Тончик не понимал прямо в лоб. А может, он и понимает всё, просто цыган его действительно не интересует, и он банально не знает, как ему об этом сказать. И от этого становилось как-то даже больше обидно. Что его отвергают не по незнанию, а потому что не нужен. Лало не знает, как получить то, что желает, а потому решает, что легче будет, если он не будет этого хотеть. Он пьёт много действительно хорошего вина, поёт любимые песни вечерами у костра, перебирает струны любимой гитары и ласкает одними кончиками пальцев размытые в ночной тьме мягкие тела то там, то здесь. В свой шатёр, однако, возвращаясь всегда один. Сжимает вечерами кольцо это дурацкое, «жигулёвское», в кулаке до побелевших костяшек и утыкается носом в мягкие подушки. Достаёт однажды карты, надеясь облегчить себе душу, но сам же их чуть в костёр и не бросает. Потому что путают и говорят невесть что. Лало успокаивает себя, говорит, что не карты путают, а сам он в себе путается, да только не помогает это вовсе. Негоже на карты злиться, это он виноват только. Ну и ещё может быть чуть-чуть Малина. Но больше всего Тончик. Невозможный Тончик со всеми этими его ужимками и смешками, с лицом, вечно недовольным, с руками сильными да ладонями широкими. С почти по-детски честными обещаньями и какой-то слепой любовью ко всем, кто младше и меньше. Лало огонь хотел приручить, а огонь его испепелил дотла и живого места не оставил. И Лало болит теперь. Весь, полностью болит. Болит так, что только выть и остаётся. В таборе говорят – сглазили барона. Приворожили. А Лало думает, что это хорошая идея. Не зря же его в цыганском таборе родили. Лало всё что угодно получить может, так почему же какой-то пацан мелкий, этот метр с кепкой, смеет нерушимый закон цыганской жизни нарушать. Раскладывая всё необходимое на столе, Лало делает глубокий вздох. Если Тончик по-хорошему не хочет в его объятья идти, то он его магией заставит. Думает об этом и скидывает всё на пол, опрокидывая стол. Лало Тончика не так хочет, не колдовством привязать, заперев с собой и воли лишив. Откидываясь назад на стуле, Лало закрывает лицо руками и пытается не думать. Ни о чем не думать. Ни о картах своих, не о судьбе, не об олимпийке этой цветастой. - Чего приуныл, цыган, коней украли? Лошало хочет себе мозги выскрести и выгнать воспоминания об этом голосе совсем, но понимает, что голос этот не в его голове звучит. Резко отдёрнув от лица руки, он видит перед собой осматривающегося по сторонам Тончика, который с любопытством пытается достучаться до содержимого банки на полочке. Лало хочет сначала пошутить, что в банке что-нибудь магическое и противное плавает, чтобы суеверного Анатолия припугнуть, но решает с этим повременить, пока у него вопросы интереснее есть. - Что-то ценнее коней, - говорит Лало, возвращая привычную улыбку и пропуская отвратительную шутку мимо ушей. – Сердце моё выкрали. Тончик продолжает стучать ногтём по банке и пожимает плечами. Вытирает нос рукавом олимпийки этой своей вечной и поворачивается к собеседнику, смотря на него серьёзно и внимательно, отчего цыгану неуютно становится. Тончик хоть и щенок щенком, и в их кругах совсем недавно, но барон уже не раз успел убедиться, что связываться с ним себе дороже. - Ёпты, так ты с этого такой странный ходишь? Что ж ты раньше не сказал, - Тончик подходит ближе и садится на диван, даже не спрашивая разрешения. – Давай я тебе помогу, и мы порешаем проблему с твоей ребятнёй на моём районе, а? Мы быстро твоего воришку найдём, а там я уж него всё вытрясу и сердце, и печень, и лёгкие… Лало смотрит на Тончика, моргает пару раз, а потом вовсе заливается хохотом. Смеётся громко, до слёз, и не может поверить, что он действительно хочет вот это себе. Тончик дует губы и снова хмурит брови, но Лошало совершенно не до него сейчас. Цыган продолжает хохотать, отчего у него выступают слёзы, и он закрывает лицо руками, чтобы хоть как-то скрыть влагу на своём лице. - Ты чего ржёшь, я тебе серьёзно говорю, - обиженно сипит Тончик, а Лало зарывается пальцами в кудри и не знает, у кого просить помощи. - Драго, так мы прям сейчас из этого воришки всё и вытрясем, - цыган встаёт с дивана и подходит к стушевавшемуся Тончику, который крепче вжался в обивку дивана и, сам того не понимая, загнал себя в ловушку. Снимает с него пресловутые очки и заглядывает в самую глубь глаз. – Отдай моё сердце, Анатоль, не мучай. Тончик моргает несколько раз и смотрит так внимательно, брови хмурит. Лало клянётся, что если он и сейчас не поймёт, в чём дело – он разобьёт ему лицо в кровь, а потом будет очень громко и уродливо плакать. Пусть скажет «нет», пусть плюнет, пусть ударит, пусть матом покроет с ног до головы – всё лучше, чем неизвестность. - Хуя ты драму разыграл, - шмыгает носом Тончик, и Лало готов в этот момент выцарапать ему глаза. Широкие ладони накрывают его дрожащие на чужих щеках пальцы, а сам пацан опускает взгляд вниз и ерзает на диване. – А чё ты мне, ну, сразу-то не сказал? - Я говорил, - обиженно шипит Лало, Тончик скукоживается ещё сильнее и сливается по цвету с бордовой обивкой велюрового дивана. - Я твои шарады вообще нахуй не понимаю, - почти стыдливо шепчет гопник, продолжая буравить взглядом пол. Лало не знает – радоваться ему или плакать. Тончик, этот недалёкий валенок, его не понимает. Как тут можно было не понятно, как можно было не увидеть, не услышать… - Малина тебе прямым текстом сказал, - зло выплёвывает Лошало, но тот только пожимает плечами. - А вдруг пиздит. И всё. И больше ты ничего этому Тончику не скажешь в ответ, потому что он простой и логичный, как черенок от лопаты. У Лало нет сил даже смеяться, он просто падает на диван рядом с пацаном и прячет лицо в ладонях. Хочется выпить, убежать куда-нибудь в лес и очень долго выть под гитару самые ужасные и сопливые песни, чтобы из какой-нибудь лисьей норы Катамаранов орал на него благим матом, просил дать поспать и не распугивать живность. А то у бедных зверюшек уши не выдерживают таких стенаний страдающего цыганского барона. Возможно, у Игоря можно будет попросить его фирменной бодяги. Он сердобольный, он поделится. Может, выловит какую-нибудь тварину из ближайшего болота и подарит, чтобы Лало не грустил. Лошало даже успевает немного забыть, что он в комнате не один, полностью погрузившись в идеалистическую сцену собственной печали, пока Тончик не придвигается к нему, закидывая руку на его плечи. Тычется носом ему куда-то в висок и опаляет щёку своим горячим дыханием. - Малина не пиздел, и ты не пизди, - шепчет он тихо-тихо, так, чтобы только Лало его и слышал. – Ничего я не крал, у нас равноценный обмен с тобой вышел. Цыган моргает пару раз, пытаясь понять, о чём вообще говорит пацан, но тёплое тело рядом совсем не способствует мышлению в тяжёлой голове. - Ты о чём? - Ты у нас тут загадки любишь загадывать, ёпты, - Тончик позволяет Лало устроиться удобнее в своих объятиях и удивительно мягко для уличного пацана гладит его по кудрям. – Вот теперь сиди и отгадывай. Цыган усмехается и вытирает с лица солёную влагу. Кажется, именно на эту загадку он точно знает ответ, всё же мозолистая рука, медленно перебирающая его пальцы и с особой осторожностью оглаживая тот, на который надето злосчастное «жигулёвское» кольцо, дают очень хорошую подсказку всему происходящему. - Только ребят своих с улиц моих убери, - хлюпает носом Тончик. – А то я им точно уши оторву, бля буду. Лошало мягко смеётся, но согласно кивает. С загадками они разобрались, значит и со всем остальным разберутся.