Мое проклятие.

Это так больно. Так больно умирать. Смерть проходит от кончиков пальцев, медленно, плавно и безжалостно достигая сознания. Последние воспоминания куда-то ускользают. Вот, я могу их коснуться, потрогать и почувствовать, но уже через секунду ничего этого нет. Черное пятно, которое расплывается все дальше и дальше, заставляя сжиматься что-то внутри. Сердце? Откуда у меня сердце! Тела нет, ничего нет. Собственный праведный гнев, полное опустошение, чувство банальной безысходности и ненависти, безнадежное отчаяние и разочарование в самом себе — все, что я помню, и ощущаю я это так открыто и ярко, как не ощущал ничего и никогда. Последнее, что я чувствовал, было тем, что запечаталось в моей душе, как вечный призрак прошлого, которое я любил и… и уничтожил. Я умер на пике ненависти, в странном, поглощающем, безумном бреду. Меня ненавидели все, а я ненавидел всех. У нас не было хорошего выхода. Был тот, который случился, и были те, которых нам удалось избежать. Мне хочется верить, что другие выходы были ужаснее и отвратительнее, чем тот, что мы получили. Хотя разве может быть что-то более жестокое и более смертоносное, чем то, что мы получили? Мне хочется верить, что нет. Я потерял контроль. Я не смог. Я обещал, но не смог… О, шицзе, моя дорогая Цзян Яньли! Твоя жизнь потухла, словно она ничего и не значила, она скрылась где-то, где ни мне, ни кому-либо еще ее не достать. Ты погибла от меча какого-то жалкого, мелкого труса, который смог ударить только в спину. Если бы не этот подлец… Но я его убил. Я убил его за тебя. За твой смех, за твою нежность, за твою заботу, за твою любовь, которой ты могла обнять каждого, даже меня… Я убил его. Я отомстил. Прости меня, шицзе. Твой сын остался один. Ему страшно? Думаю, да. Ему очень страшно. Любовь, тепло и ласка совсем недавно его окружали, мягко поглаживали и убаюкивали, а теперь он один. Его отца нет, матери тоже. Думаешь, он меня возненавидит? Я думаю, да. Как же сильно он меня возненавидит… Я заслужил, я знаю. Я был слишком самонадеян, слишком принципиален и слишком горделив. Я бы хотел все исправить… Но даже сейчас, мечась своей душой по каким-то дебрям мироздания, я не знаю, как бы я мог все исправить. Что я должен был сделать? Бросить Вэней одних умирать под смех Цзиней, сжимавший душу и сердце, будто мелкая дикая змея? Это было бы правильно? Я не знаю, я, правда, не знаю. Смог бы я жить, если бы оставил их умирать? Они спасли жизнь Цзян Чену. Как бы я смог ходить по этому свету, ярко и полно ощущая отсутствие золотого ядра, видя Цзян Чена, который достигает все новых и новых высот в заклинательстве? Я бы стал еще более мерзким, и пал бы я еще ниже в своих собственных глазах. Когда я нуждался в помощи, они мне помогли. У меня не было права им отказать. Я хотел поступить правильно. Шицзе, правильно и хорошо, одно и то же? Как я должен был поступить? Правильно или хорошо? Прости меня, шицзе… Где я? Почему я вижу? Я стал призраком? Кто я? Передо мной был какой-то двор. Такой знакомый. Я совсем тогда не понимал, что же он мне напоминает, и когда я тут бывал. Неожиданно я начал слышать. Шорох листьев ударил по ушам своим невнятным шептанием, почти оглушая. Такое обычное для заклинателя ощущение звука сейчас делало меня всемогущим в своих глазах. Радость, наверное, не свойственная умершим, окутала меня. Было так странно не ощущать себя, не чувствовать своего тела. Я мог только видеть, слушать и чувствовать запахи. Это мое проклятие? Сколько еще веков я буду вынужден скитаться, не имея ни тела, ни здоровой души? Я быстро повернулся, разглядывая окружающее меня пространство. Я рассматривал знакомые здания, которые стояли стройными рядами. Я знал, что я тут был, я помнил это место, но не мог понять, откуда. Меня накрыла какая-то щемящая тоска. Сейчас моя жизнь уже не казалась мне чем-то правильным или достойным. А казалась ли хоть когда-то? Наверное, да. Я правда, думал, что был достойным человеком, мне думалось, что я для того и был создан, чтобы творить хаос. Но кто будет этот хаос за меня убирать? Это мне казалось не важным. Я был глуп, а самое ужасное для глупых людей — думать, что они умны. Из-за здания, которое находилось прямо передо мной, послышались шустрые шаги нескольких пар ног. Я сразу же ринулся в ту сторону, пытаясь хотя бы понять, где я. Чувства все еще были странными: я перемещался в пространстве, но не как всегда, а будто паря в воздухе, при том у меня не было абсолютно никакой физической оболочки. Я был уверен в том, что меня никто не видит. Ведь если я не вижу себя, наверное, другие тоже на это не способны. Оказавшись за углом, я сразу понял, где нахожусь. Это место нельзя было перепутать ни с чем, только увидев клановые одежды. Такая белизна могла ослепить неподготовленного и взбудоражить уже знающего. Лобные ленты, идеально выглаженные, украшали головы всех адептов, будто удерживая их, заставляя быть достойными и чистыми. Неужто, именно так меня решили покарать? Судьба заперла мою ничтожную, грязную душу в Гусу? Это было как-то слишком просто для меня. Что-то еще… Должно было быть что-то еще. Тогда мне казалось, что все меня ненавидят, а судьба, наверное, вообще представляла меня, как свой самый ужасный проект, который закончился так печально, как ни один другой. То ли Судьба хотела меня покарать, то ли ее действительно крайне сильно увлекал процесс медленного превращения меня в жалкое подобие человека, как физически, так и морально. Передо мной стояли трое адептов Гусу Лань. Лица их были до невозможности странными. Раньше они всегда убивали меня своей холодностью и сдержанностью, а сейчас заставляли удивляться такой гамме эмоций. Трое адептов были уже не молоды, лица их исказились в выражениях то ли скорбящих, то ли разгневавшихся. Меня это сразу насторожило. Я начал прислушиваться к их коротким репликам, пытаясь хоть что-то из них осмыслить. — Это будет трудно перенести, — сказал один из старцев, изучая пол твердым взглядом. — Он заслужил это наказание. Пусть он был доселе образцовым адептом, но сошел с пути. Его наказание должно соответствовать его проступку, — жесткий тон другого адепта звучал почти как тон Лань Циженя, это меня будто выкинуло на секунду из реальности. Воспоминания об этом месте нахлынули, словно прибой, и потом так же скрылись. Я подумал, что не знаю ни одного адепта Гусу Лань, который мог бы сойти с пути. Мне в тот момент подумалось, что я нахожусь не в том времени, в которое умер. Может, Судьба перенесла меня раньше или позже, чтобы я никак не смог найти кого-то, кого бы знал и в ком бы увидел луч спасения? Жестоко, но справедливо. Тем временем трое адептов продолжали, теперь заговорил последний из них: — Он очень слаб. Тот человек нанес ему слишком сильные раны, — он вздохнул, тяжело и мучительно, и продолжил, — Вы только представьте! Он его защищал, а тот только и кричал: «Прочь!». Отвратительный человек. Теперь мне уже становилось интересно, про кого это они. Чтобы адепт клана Лань пытался уберечь кого-то, а тот в ответ яро отказывался? Звучит странно. — Он переживет. Если не справится — значит, это его наказание, он его заслужил. Второй старец замолчал, и больше никто не сказал ни слова. Тишина начинала давить на мое только появившееся чувство, но тут ее резко прервали, лаская мой слух звуком шагов и тихих перешептываний. Я обратился к источнику шума. Сначала появились еще четыре адепта с лицами не менее хмурыми, а некоторые и с откровенно грустными и обеспокоенными. Да что же это за адепт такой, который смог так осрамить свою репутацию? Следом шли другие два гусуланьца. Эти были почти безэмоциональными. Я даже не сразу понял, что это не два адепта, а три. Опустившись немного, я заметил еще одного мужчину. Того почти волокли по деревянному полу, как какой-то мешок. Его голова была опущена, и на секунду мне показалось, что шея сломана. Весь его открытый торс был в маленьких царапинах и ушибах, будто его золотое ядро не могло их залечить. А вот ноги… Ноги были испещрены маленькими и большими царапинами, порезами и ранами, из них бежали струйки алой крови, превращая конечности во что-то нечеловеческое, будто у одного из моих мертвецов по жилам вновь потекла кровь и начала хлестать из всех отверстий, которые этот мертвец смог получить за время до и после смерти. За мужчиной тонкой линией увивалась полоса яркого красного пламени, вытекающего из ног. Мне стало как-то не по себе от такой картины. Пусть я и был кровожадным Старейшиной Илин, но сейчас, в стенах ордена Гусу Лань, эта жестокость казалась чрезмерной, неправильной и дикой. Интересно, как тогда я выглядел в их глазах? Я явственно чувствовал запах крови, пусть пока и не такой яркий. Он стал для меня почти родным, таким манящим… Все адепты взошли на площадку перед зданием. Я только сейчас понял, что это храм предков. Меня сразу захватили воспоминания моих наказаний, серьезных и очень серьезных. Меня всегда так забавляло стремление этого клана поставить меня на путь истинный, они искренно верили, что их дурацкие правила смогут меня урезонить, но меня это только раззадоривало. Я нарушал все новые и новые правила, пытаясь показать свою независимость. Тогда я считал это своей победой, торжеством моей свободы и воли, но сейчас мне кажется, что это был мой проигрыш, мое неповиновение стало тем, что меня погубило. Я глянул на одного из мужчин, который имел вид самый непроницаемый и спокойный, что показалось мне странным. В его руке я что-то заметил. Сначала я подумал, что это знакомая мне ферула, но в ту же секунду понял, что этот предмет ничего общего с ней не имел. Это был кнут. Дисциплинарный кнут. Если бы у меня было тогда тело, я бы, наверное, облился бы потом. Это было страшное оружие. Раны от него не заживали, оставаясь на теле болезненным напоминанием. Первое время боль была невыносимой, только от нее одной можно было умереть. Мне не приходилось видеть людей, которых карали кнутом, но по рассказам я знал, что нарушители могли днями и ночами кричать, истерично вопить от всепоглощающей боли. Даже я никогда не нарушал правила так, чтобы увидеть кнут. Но этот адепт смог. Что же он такого сотворил? Кого же защищал? Я заметил Лань Циженя, который пришел, пока мое сознание находилось в раздумьях. Сразу я понял, что нахожусь в своем времени. Тогда мне было не понятно, хорошо это или плохо. Я подсознательно уловил какую-то перемену в своем старом учителе. Выглядел он очень плохо. Его вид был настолько плачевным, что мне показалось, что он готов прямо тут упасть без сознания, но он держался. Стоял крепко, хоть и походил на скорбящего отца. Я никогда его не любил, но сейчас мне хотелось прекратить его мучения. Но разве это в моих силах? Адепт с кнутом встал рядом с провинившимся, но тот так и не поднял головы. Лань Цижень прошел вперед и огласил то, чего я не ожидал услышать даже во сне: — Лань Ванцзи, ты признаешь свою вину за содеянное? — его голос не дрогнул, а вот мое сознание перевернулось. Лань Чжань? Что он сделал?! Он же был… Идеальный… Лань Чжань… —Да. — Лань Ванцзи, наконец, поднял голову. С растрёпанными волосами и только штанами на голом теле он выглядел как темная версия себя. Я даже не представлял, что смогу когда-нибудь увидеть его таким. Таким отчаянным. Именно отчаяние было в его глазах. Там не было чувства вины, обиды, злости, страха или стыда. Одно безнадежное отчаяние и полное опустошение. Теперь его окровавленные ноги вызывали во мне совсем иные эмоции. Они становились предметом моего страха и ужаса, а не меланхоличных рассуждений. Еще один из тех, кого я хотел сберечь, но не смог. Я не смог спасти его даже от ненависти ко мне, которая так омрачала его благочестивый образ. Мои мысли очернились таким видом, мне будто стало плохо, хотелось уйти отсюда, не видеть такого Лань Чжаня. Было бы у меня тело, то, наверное, меня бы стошнило. Он всегда был идеальным. Всегда был примером для всех. Такой безупречный он всегда казался мне совершенно прекрасным, каким не мог быть простой человек или заклинатель. А теперь он был не тем, кого я знал, не тем, кто меня возненавидел. Он не был примером, он стал изгоем. На него смотрели не с прежним восхищением и уважением, а с неким отвращением и полным разочарованием. Мне вдруг захотелось стереть эти гнусные выражения с их лиц. Как они смели так смотреть на Лань Чжаня?! Как они могли так его унизить?! Как могли его наказать?! Гнев меня обуревал. Если бы я мог, я бы заставил их уважать Хангуан-цзюня. Но я был бессилен. Прости меня, Лань Чжань. Я не смог тебе помочь. Кто же был тем человеком, которого Лань Чжань так преданно охранял? Мне стало немного обидно за то, что я даже не представлял, кто мог быть ему настолько близок. А я ведь искренне пытался стать его другом. В какой-то момент мне даже показалось, что у меня получилось. Но потом все навалилось, изменилось и пошло к чертям. Мог ли он за это время найти того, кого наконец-то смог бы назвать близким человеком? Мне хотелось уйти, но я не мог. Не потому что где-то в глубине хотел увидеть мучения Лань Чжаня, а потому что просто не мог никуда сдвинуться. Мое сознание будто закрепилось в этом месте чем-то тяжелым. Видимо, Судьба решила дать мне именно такое наказание. А после того, как Лань Чжань получит свои удары, меня отпустят? А сколько вообще ему выделено ударов? Как только я успел об этом подумать, прозвучало: —Ты раскаиваешься в содеянном? — мне неожиданно подумалось, что старик Цижень дает Ванцзи возможность оправдаться, будто и сам не верит в то, что произошло. Но что же произошло? — Ты раскаиваешься в том, что защищая Старейшину Илин, последователя темного пути, ранил тридцать три старейшины своего ордена? Что? Нет! Лань Чжань! Лань Чжань, прошу тебя не надо! Лань Чжань, скажи, что ты раскаиваешься! Пожалуйста! Я не понимал, что только что услышал полностью. Но знал, что сейчас Лань Чжань может совершить огромную ошибку. Я этого не хотел. Он был кем-то особенным, тем, кого мне не хотелось задеть. Но я задел. Теперь Лань Чжань стоял на коленях, истекая кровью, униженный и поверженный. Тело его было изранено, взгляд был мертвым. Казалось, что умер он, а не я. Меня обуяла какая-то отвратительная самому себе радость. Лань Чжань боролся за меня… Мне одновременно это казалось сказкой наяву и моим собственным кругом ада. Эта омерзительная радость была где-то в глубине, но я ее чувствовал, осознавал и отвергал. Но меня гнусным образом грела эта мысль о том, что Лань Чжань тоже считал меня близким человеком. Сейчас я так хотел иметь тело, чтобы зареветь. Чтобы расплакаться и закричать во весь голос, крикнуть Лань Чжаню, чтобы он остановился, чтобы не делал этого, чтобы не стоял на моей стороне. Лань Чжань, не надо стоять рядом со мной! Ты не должен тут стоять, твои колени не должны быть преклонены! Лань Чжань, я ничего уже не стою, меня уже нет, я мертв! Я хочу, чтобы ты встал! Быстро вставай! Я не мог ничего. Слез не было, были только ядовитые, мрачные, полные крайнего отчаяния и сожаления мысли. Тогда мне хотелось никогда больше не знать Лань Чжаня. Не понимать, кто он. Забыть про его существование, чтобы не чувствовать этого огня мыслей, чувств и эмоций. Но еще больше хотелось… Еще больше хотелось, чтобы Лань Чжань меня забыл. Стер из своей памяти, никогда не знал и даже не пытался защитить. Я хотел повторить свое обучение в Гусу, чтобы не донимать Лань Чжаня, не приставать к нему, просто пройти мимо, может, один раз улыбнуться, чтобы сейчас он не считал себя обязанным. —Нет, я не раскаиваюсь. Все. Лань Чжань. Ты потерялся. Встань на правильный путь. Я требую, чтобы ты этого не говорил! Я опять был бессилен. Опять я не мог ничего поделать. Это чувство словно сохранилось с моей смерти. Чувство полной, необъятной и болезненной беспомощности. Как появилось в тот роковой день, так и не могло отойти от меня ни на шаг, преследуя каждое действие. Это и было мое проклятие. Иногда мне кажется, что даже я такого не заслужил. Лань Цижень стоял с лицом еще более удрученным. Казалось, он был готов все бросить и простить племянника прямо там, без разбирательств и суда. Я, как никогда, сейчас хотел жить. Но был мертв. — Если ты не раскаиваешься, то тебе придется понести наказание, — голос Лань Циженя немного дрогнул, но он продолжил, — Тридцать три удара дисциплинарным кнутом. 33. Тридцать три. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом. Тогда я забыл все, что было в мыслях, все, о чем я мог думать. Лань Чжань, я тогда посмотрел в твои глаза, и мне стало так больно, так противно. Тогда я не знал, почему ты это сделал, почему так рьяно меня защищал. Мне было неинтересно. Я просто видел тебя таким, каким не видел никогда прежде.Ты не был тем Лань Чжанем, которого я знал. У меня не было тела, но чувствовал твою боль. Один удар. Раздался тупой звук кнута, но Лань Чжань не проронил ни звука, совсем как тогда, в нашем прошлом. Я знаю, что ему было больно, ужасно больно. Я это чувствовал и понимал. Второй удар. По земле разлетелись свежие капли крови, оседая на траве, словно адская роса. Лань Чжань снова молчал. Его молчание заставляло меня изнемогать от желания помочь и спасти. Но меня не существовало. Помочь я не мог. Третий удар. Я отчетливо увидел, как его брови нахмурились. Возможно, если бы я был жив, то смог бы найти в его глазах свое отражение, встав напротив. Четвертый удар. Снова ни стона. Мне становится так невыносимо плохо ощущать его боль. Ему плохо, ему ужасно больно. Его душа и тело искалечены войной и… мной. А теперь его заставляют пройти через это. Пятый удар. Я мельком осмелился взглянуть на его спину. И в ту же секунду пожалел об этом. Я увидел что-то мокрое, красное, обжигающе кровавое и абсолютно не живое. Будто это и вовсе не была спина живого человека, который все осознает, а какое-то красное отвратительное, мерзкое мокрое полотно. Мне захотелось быстро вырваться со своего места, которое меня не отпускало, и подбежать к Лань Чжаню, чтобы обнять так сильно, как раньше я себе не позволял. Так, как хотел всегда. Защитить его от всего мира, от этих людей, от этих чувств, которые так непривычно я вижу в его глубоких, золотых глазах. Прости. Если бы я был жив, Лань Чжань, то встал бы рядом с тобой и принял бы все удары. Но ты бы, конечно, мне не позволил. Тогда я бы принял половину из всех ударов, которые тебе приходятся. Шестой удар. Я взглянул на Лань Циженя. Во мне вдруг воспылала такая ненависть, такое желание мстить, какое я чувствовал только пару раз за всю свою жизнь, полную лишений и боли. Его лицо представлялось мне самой ненавистной и омерзительной картиной на всем белом свете. Я уже не думал о том, что ему тоже больно, что Лань Чжань его племянник. Я возненавидел его. Лань Чжань упал на руки после двадцать четвертого удара. Я уже не мог это терпеть. Мое сознание, которое было единственным, что я вообще имел, помутилось. Единственным, что я видел, была окровавленная спина, разодранная до мяса мерзким кнутом, и золотые глаза. Его полные горя глаза били меня так же, как кнут бил его. С каждым ударом мое сердце, которого и не было вовсе, сжималось от невыносимой фантомной боли, которую ничем нельзя было убрать. Я видел много смертей свои близких, видел много их мучений, но никогда так близко, так сознательно, так живо. Двадцать девятый удар заставил Лань Чжаня дрожать, а вместе с ним дрожало и мое сознание, плавающее прямо перед ним. Он все так же молчал. Когда дрожь его рук стала почти судорожной, сверху раздался голос: — Ты все еще можешь раскаяться, и мы остановимся на этом. — это был Лань Цижень. Его слова показались мне не более чем подачкой в тот момент. Как он мог племянника, которого сам вырастил, убивать своими руками за какой-то проступок?! Если бы я был жив, я бы убил его за Лань Чжаня. Лань Чжань поднял решительный взгляд, который меньше всего ожидаешь увидеть у человека, который стоит на коленях, истекает кровью и дрожит. — Я не раскаиваюсь. — Лань Ванцзи! — Лань Цижень тоже уже не мог терпеть, но меня это не волновало. Его нерешительность вызвала во мне бурю гнева и злости. Он мог все остановить, но не делал этого. Лань Чжань вздохнул. Мне на секунду показалось, что я вдохнул с ним. Удары падали на его спину без какой-либо передышки. А теперь даже такое короткое мгновение воспринималось, как стакан воды среди самой сухой пустыни. — Вэй Ин… Лань Чжань… Мое имя прозвучало так горько, так отчаянно. Это был тот момент, когда я умер второй раз. Мое имя прошлось по моим остаткам острым ножом. Было бы у меня сердце, оно бы остановилось. Лань Чжань хотел что-то сказать про меня, но Лань Цижень ему не позволил: — Продолжайте удары! Еще четыре. Кажется, наша ненависть была взаимной. Он винил меня, а я винил его. Последний удар был самым болезненным для моей души. Кнут ударил по спине Ванцзи, которая уже превратилась в сплошное кровавое месиво, и больше не поднимался. Лань Чжань сразу повалился на холодную, багровую землю лицом вниз. Меня все так же держало на одном месте, но как же мне хотелось сейчас ринуться к нему: проверить, жив ли он, бьется ли его сердце, которое оказалось настолько большим, что смогло найти место и для меня. Это было слишком жестоко. Судьба творила со мной ужасные вещи. Еще более омерзительные вещи она делала с моим Лань Чжанем. Его понесли куда-то, как только он упал. Я не знал, что мне делать. Я не мог сдвинуться, не мог пойти за ним. В тот момент я ужасно испугался. Не того, что я останусь тут на долгие годы смотреть за наказаниями в клане Гусу Лань. Я боялся того, что я не буду с Лань Чжанем сейчас. Я не буду знать, что с ним. Я боялся, что… он умрет. Я пытался вырваться так, как мог. На удивление у меня получилось. Как только я понял, что могу двигаться, то сразу понесся в направлении, в котором унесли Лань Чжаня. Он оказался в цзинши. Меня снова пробрал праведный гнев. Ему нужна была срочная помощь, а его притащили в цзинши! Кем для них стал Лань Чжань, что они позволили себе так с ним поступать?! Этот человек стоил их всех вместе взятых вкупе со мной! Я смотрел в лица этих людей, которые его сюда приволокли, и меня воротило от них так сильно, как не воротило ни от одного мертвеца. Его глаза были закрыты. Мне хотелось верить, что он поспит, а потом проснется. Больше всего меня пугало, что он уснет навсегда. Лань Чжань лежал на животе, его плечи почти незаметно вздымались. Казалось, что он вдыхал только тогда, когда был готов задохнуться. Каждая пауза между его короткими вдохами заставляла меня испытывать глубочайший страх и болезненное томление. Мне все казалось, что этот вздох может стать его последним. В комнату забежали несколько человек, в которых я признал местных лекарей. Вот они уже выглядели по-настоящему обеспокоенными. Видимо, им никто не сообщил о том, что сделал Лань Чжань. Я надеялся, что они додумаются оставить это все в тайне. На спину Лань Чжаню стали наносить какие-то травы, которые были словно зеленая каша. Глаз он так и не открыл, но словно для моего успокоения продолжал делать короткие, нечастые вдохи. С ним никто не говорил. Только одна адептка пискнула что-то при виде его спины, но получив грозный взгляд от главного лекаря, прижала ладонь к своему рту и более ничего не произнесла. Вскоре вся его спина была покрыта этой зеленой смесью, делая из Лань Чжаня какое-то мерзкое подобие черепахи. Панцирь этой черепахи имел странные алые прожилки, из которых вытекал какой-то такой же красный и ужасающий сок. Лекари сказали Лань Чжаню не двигаться и покинули его покои. Я подобрался как можно ближе к нему, остановившись у самого его лица. Эти лекарства отвратительно пахли, заглушая прекрасный аромат сандала, который был так свойственен Лань Чжаню. Даже с закрытыми глазами Лань Чжань выглядел очень плохо. Видели когда-нибудь дикое животное, у которого отняли детенышей? На их мордах обычно остается такое тоскующее по всему на свете выражение, от которого бросает в дрожь, а на глазах наворачиваются слезы при их виде. Вот таким и был Лань Чжань. Я думал, что такое совершенно невозможно. Этого совсем не могло быть. Лань Чжань не мог так страдать всего лишь от моей смерти. Я хотел стать его другом, но он никогда не выказывал подобного желания. Он всегда был где-то далеко. Он возбуждал во мне такой дикий интерес, что я никаким образом не мог его побороть. С самого первого дня и по нынешний момент я хотел быть с ним. На самом деле, наши отношения хоть и начинались довольно печально, но потом были не самыми плохими. Пусть Лань Чжань не показывал свою привязанность, но я чувствовал, что ко мне у него иное отношение, какое-то неуловимое ощущение заставляло меня в это верить. Только эта вера поддерживала во мне стремление настаивать. Я даже думал, что мы могли бы стать по-настоящему близки спустя еще немного времени. Но моим мечтам не суждено было сбыться. Я стал темным заклинателем. Я перешел границу его прощения, и больше той близости я не чувствовал, да и не заслуживал. В то время я вообще старался отдалиться ото всех. Как ни странно, когда я прекратил к нему лезть, Лань Чжань сам то и дело появлялся рядом. Я мог бы даже порадоваться, но всякий раз, когда мы встречались, я слышал лишь: «Вернись со мной в Гусу». Я сразу решил, что там меня не может ждать ничего хорошего, только наказания и осуждение. Частые появления Лань Чжаня тут же обрели смысл — наказать и отгородить от мира, чтобы никто не пострадал. Я был уверен, что он меня ненавидел. Но тогда я не знал, что думать. Если Лань Чжань считал меня важным для себя человеком все это время, то зачем было звать меня в Гусу? Зачем всегда говорить, что мы не друзья, при любой моей попытке заговорить о подобном? Возможно, он хотел забрать меня совсем не для того. Может, он хотел меня оградить, помочь мне избежать участи быть забитым этой всепоглощающей ненавистью? В тот момент я взглянул на Лань Чжаня совсем по-другому. Мне снова захотелось подойти и обнять его, прижать к себе и сказать, как сильно я благодарен ему за хоть какую-то попытку меня спасти. Он постоянно спрашивал, удержу ли я контроль, но никогда не утверждал обратное. Только спрашивал и верил. Такое простое чувство, как доверие. Мне было много нужно? Нет. Обычное человеческое доверие. Никто не мог мне его дать из тех, кто был мне дорог и близок большую часть моей жизнь. Лань Чжань стал единственным, кто мне доверял, кто верил в мои слова. Он даже не сказал свое «убожество», когда узнал, что я пошел по пути тьмы. Он просто хотел меня защитить. Он верил в меня — я не оправдал ожиданий, но он продолжил меня защищать. Это сейчас я могу здраво рассуждать. В тот момент, нависая над Лань Чжанем тенью своей души, я видел человека, которого в конце своей жизни считал злейшим врагом, тем, кто больше всех хочет закрыть меня где-то и не выпускать. Этот человек находился на грани смерти, совершенно осознанно придя к этому. И все ради кого? Ради меня. И от этого то, почему он тут лежал, заставляло меня еще больше страдать. Я не знал, почему он это сделал, я не знал, зачем все это было ему нужно. Конечно, где-то в глубине сознания я понимал, насколько важный и трудный для самого себя поступок он совершил. От этого глубинного понимания, которое я никак не мог выразить словами даже для самого себя, мое сознание рыдало. Все слова, что я бросил ему в попытке отдалиться, избавиться от мнимого контроля, ударили уже меня. Я понятия не имел, как они били его, но я почувствовал полное разочарование в себе. Я парил над ним невидимой тучей многие часы. Его тело оставалось таким же неподвижным, плечи до сих пор редко вздымались, а глаза не открывались. Все это время я осознавал то, что увидел. Сразу стало ясно, что я ошибался в Лань Чжане. Я настолько забылся в своем бреду ненависти, что не заметил того, кто все это время меня оберегал. Но осталось что-то еще. Это что-то должно было стать связующей частью, тем, почему Лань Чжань так поступил, почему верил в меня. К нему несколько раз заходил брат. Он совсем ничего не говорил. Только смотрел долго, будто убеждая Лань Чжаня забыть обо всем. Сейчас их невероятное сходство уменьшилось настолько в моих глазах, что не знай я наверняка, подумал бы, что они не имеют родственной связи. Лань Сичень, когда приходил, иногда поглаживал голову Лань Чжаня, передавая духовные силы и какую-то неощутимую поддержку. Если Лань Сичень был в комнате, я мог вздохнуть свободно, постоянное волнение, которое стало одним целым со мной, куда-то пропадало, и я мог на секунду забыться. Я услышал глухой, почти незаметный шорох. Мое сознание сразу возбудилось. Я пригляделся к лицу Лань Чжаня. Оно изменилось. Морщинка, что пролегла между его бровей так и не распрямилась, но веки немного подрагивали. Я вновь пожалел, что меня не существует, что я не могу подбежать к нему и начать успокаивать, говорить, что все будет хорошо, и вскоре он поправится. Я мог лишь смотреть, как его глаза открылись, являя миру самое большое горе и самую глубокую тоску. Эти эмоции так хорошо соглашались с моими, что мне становилось не по себе. Его пробуждение в то же время принесло мне долгожданное облегчение, заставляя хоть немного прийти в себя. Лань Чжань смотрел таким полумертвым взглядом еще долго, я не знаю, сколько, но настолько долго, что я терял терпение и молился всем богам, чтобы он сделал хоть что-то еще. Спустя этот бесконечный миг он двинул своей израненной рукой, но даже не поморщился. Лань Чжань захотел приподняться, но сил ему явно не хватало, поэтому он вновь был приклеен к кровати. Я же не имел никакой возможности помочь ему, и мне оставалось лишь надеяться, что скоро кто-то придет и сможет сделать так, чтобы моему Лань Чжаню полегчало. Пока никто не приходил на мой слух давила тишина. Я мог слышать только редкие вздохи и настолько сошел с ума, что мне мерещилось, что я слышу, как Лань Чжань закрывает и открывает глаза. В один момент его брови нахмурились еще больше, я сразу прильнул ближе. — Вэй Ин… Его голос звучал так хрипло и беспомощно. Я никогда не видел его таким, мое имя никогда не звучало так, как произнес его он, мое сердце никогда не испытывало такой боли. Я вновь подумал, что это проклятие слишком жестоко. Почти сразу, как он это сказал, в цзинши вошел Лань Сичень. Он сначала, как обычно взглянул на брата и тут же остановился. Их глаза встретились. Отойдя от первичного шока, Лань Сичень мигом оказался на коленях у кровати брата. — Ванцзи, как ты? — поглаживая его голову, шепотом спросил он. — Все нормально. Конечно, ничего не было нормально. Он умирал от боли, но говорил, что все нормально. Даже его голос его предавал. — Ты выживешь. Меня заверили лекари. Восстанавливаться придется долго, очень долго. Каждое слово ему давалось будто через силу. Он бегал глазами по лицу Лань Чжаня, и я прекрасно понимал его обеспокоенность и жгучую боль. — Ясно. Его словно совсем не волновало, умрет он или нет. Меня это напугало, как маленького мальчишку. — Вэй Ин… Что с ним? — спросил Лань Чжань Его взгляд обрел какую-то странную решительность и выдавал страх. О, Лань Чжань, прости меня… Лань Сичень не отвел глаз от брата, но сделался совсем поникшим. — Он мертв. Прости, Ванцзи. Лань Чжань резко выдохнул и на миг уткнулся лицом в подушку. Мне хотелось крикнуть ему, что я тут, я совсем рядом, если он протянет руку, то коснётся меня. Но он бы не услышал, а если бы услышал, то все равно не смог бы коснуться. Я умер. На пару секунд повисла мучительная, давящая тишина. Я уверен, что Лань Сичень сейчас готов был проклясть меня и все мои поступки. Лань Чжань молниеносно поднялся с кровати, словно не он только что не мог пошевелить и рукой. Лань Сичень совсем такой прыти не ожидал, поэтому упал назад, опершись на локти. Пока тот мешкал, Ванцзи уже успел натянуть на себя ханьфу, вызывая у меня приступ страха, и вышел из цзинши. Я сразу ринулся за ним, не желая оставлять его одного. Я понимал, куда он полетел на своем мече, и меня это пугало. Я знал, что духовных сил у него так мало, что в любой момент он может просто упасть и больше никогда не подняться. Он был слишком безрассуден. Он совсем себя не жалел. Холод и аура ненависти тот час же вонзились в мой дух. Вид тех мест, которые совсем недавно служили мне домом, сильно ударил по мне. Несколько дней назад я ходил по этой земле своими ногами, помогал тогда еще живым людям и видел только что законченные постройки. А сейчас… Сейчас тут была пустошь. Все стало таким, каким было до нашего прихода, разве что появилось еще больше руин. Они убили их всех и заставили даже это место о нас забыть. Какие-то люди, совсем неважные и неинтересные. Меч Лань Чжаня подрагивал под его весом. Я видел, как менялось выражение его лица, когда он наблюдал всю эту разруху, как он сжимал свои ослабевшие ладони, когда видел следы сражений. Наконец, он влетел в пещеру, темную и мрачную. Здесь моему взору предстало что-то очень похожее на кровавую баню: алые следы были везде, даже на стенах, где-то валялись куски белой ткани, также окровавленные. Но не было следов моего тела. Совсем никаких. Меня это в той же степени расстроило, в какой порадовало. Я прекрасно понимал, что то, что от меня осталось, выглядело бы ужасающе. Это могло сделать Ванцзи еще больнее. Лань Чжань метался по этой пещере, превозмогая боль. Но не мог найти даже моего следа. Он то громко, то тихо шептал мое имя, будто надеясь, что я отвечу. Ах, как я хотел ответить! Хотя бы просто сказать, что он не должен искать, что он не найдет, что я действительно умер и больше не возрожусь. Но даже этого я не мог. Лань Чжань упал на колени, продолжая повторять мое имя и заставляя меня биться в полной боли истерике. Он простоял так очень долго, я потерял счет времени. Потом достал гуцинь и сделал то, что окончательно разбило мое сердце. Из-под его пальцев начала выходить до боли знакомая мелодия. Расспрос. Он звал меня. Пытался услышать мою душу. Пальцы его непривычно подрагивали, будто у старика. Я находился в сантиметре от него, но не мог ответить. Мне оставалось только утопать в безнадежности, в беспомощности и пронизывающей все мое сознание боли. Я уверен, что Лань Чжаню в тот момент было намного сложнее, чем мне. Я видел его лицо, его руки, его тело, а он не видел ничего. Он не знал, как я умер, не знал, что с моей душой. Ему оставалось только медленно встать с колен и пойти на то место, которое я считал домом. Вид этих развалин во второй раз так же безжалостно перевернул мое сознание. Я не хотел это видеть, но уже смирился, что придется. Лань Чжань шел тяжелой, неровной походкой. Мертвая тишина нарушалась только звуком его шагов. На его идеально белом ханьфу начали проявляться следы алой крови и зеленых лекарств. Эта разруха угнетала его не меньше, чем меня. Слева что-то стукнуло. Я тут же подумал, что это затаившиеся заклинатели дожидались своей добычи. Видимо, Лань Чжань подумал так же. Он молниеносно достал меч и обернулся. Никого не было. Перед ним стояло только большое дерево. Лань Чжань медленно его обошел, пытаясь совсем не издавать звуков. Я следовал за ним. Дерево не подставляло из себя ничего особенного, кроме того, что оно было большим и имело большое дупло. Лань Чжань как раз на это дупло и наткнулся. Он подошел вплотную и заглянул внутрь с какой-то тяжелой настороженностью. Я не видел, что было там. Я только заметил, как Лань Чжань запустил туда обе руки. Когда он их вытащил, я обомлел. В руках он держал маленького мальчика, А-Юаня. Лицо того было заплакано, своими маленькими ладошками он закрывал глазки. Вся его кожа была измазана грязью, превращая невинное создание в подобие самого отвратительного монстра. Его маленькие ручки были усеяны царапинами, глубокими и не очень. Всю кровь он уже смешал со слезами, которые продолжали безотчетно выкатываться из опухших красных глаз. — А-Юань. — неожиданно нежно сказал Лань Чжань и крепко прижал к себе ребенка. Мальчик отвел ладошки от лица и взглянул заплаканными глазками на Ванцзи. — Богач-гэгэ! — А-Юань заревел, хватаясь за ханьфу Лань Чжаня и крепко его обнимая. — Все хорошо. Лань Чжань старался, как мог. Он медленно укачивал А-Юаня и поглаживал, несмотря на свою боль. — Богач-гэгэ, они всех забрали! Никого не осталось! От этих слов мое сердце сжалось. Этот маленький, светлый ребенок точно не заслуживал такой участи. Он прожил на свете так мало, но он уже видел дикий страх, глубочайшую ненависть, неизбывную тоску и смерть. Не обычную, почти привычную смерть, к которой и так пришлось бы привыкать, а смерть безжалостную, неправильную, жестокую и кровавую. А-Юань был всегда таким замечательным и радостным ребенком, я всегда его любил, с первой нашей встречи. Теперь видеть его таким стало удушающе неестественно. Его маленькое тельце пыталось вжаться в Лань Чжаня так сильно, как это было возможно, чтобы спрятаться, спастись и уберечься от боли и страданий. В ту секунду я подумал, что малышу несказанно повезло сейчас ощущать это тепло, эти руки, обхватывающие надежно и бережно, этот взгляд, нежный и мягкий. Смешно сказать, но я завидовал. Лань Чжань все повторял А-Юаню: «Все хорошо. Не бойся». Я не знаю, слышал ли эту ложь в его словах ребенок, но меня она пронзала насквозь. Наверное, маленькому А-Юаню это помогало, заставляло успокоиться и расслабиться. Лань Чжань принес А-Юаня в Облачные глубины. Меня почему-то при виде белизны этого места окутало призрачное спокойствие. Встретил их Лань Сичень, недоуменно глядя на ребенка. — Он останется тут. — сказал Лань Чжань твердо, прижимая к себе мальчика, который уже обманчиво спокойно сопел на его плече, и продолжал поглаживать маленькую голову. —Кто этот ребенок? — произнес Сичень, пораженно оглядывая крохотное черно-красное создание. — Вэй Ин его воспитывал. Он останется тут. — тон его был непреклонен. — Хорошо. После этого Лань Чжань, не обращая никакого внимания на протесты брата, пошел в цзинши, чтобы там искупать ребенка. Эта картина была такой нежной, такой удивительно заботливой, что я даже не мог поверить, что вижу подобное. Лань Чжань, мой серьезный и статный Хангуан-цзюнь, ласково, по-отцовски, стирал следы крови и грязи, говоря разные успокаивающие фразы маленькому А-Юаню. Казалось, в этой нежности и заботе можно было утонуть. Спасибо, Лань Чжань. А-Юань сразу уснул на маленькой кроватке, которую ему срочно поставили в цзинши. А Лань Чжань… Он пошел в Гусу. Я следил за каждым его шагом. Отходить я не хотел — теперь для меня это казалось смертельным — да и не мог. Какая-то сила все также удерживала меня рядом, заставляя задумываться о моем будущем, впрочем, совсем скоро мне предстояло понять, на что меня обрекли. Лань Чжань, к моему великому удивлению, купил «Улыбку императора». В тот момент я совсем не понимал его мотивов. Мне показалось, что он хотел забыться, забыть о боли и тоске. Но это было так на него не похоже… Я видел, как он выпил один стакан, а после этого я оказался во тьме. Я больше не видел перед собой ничего: ни Лань Чжаня, ни его спину, ни его лицо. Передо мной стояла кромешная, гнетущая, ненавистная тьма. Она была пуста своей темнотой и полна своей злобой. Я не понимал, что ждет меня дальше. Невозможность увидеть Лань Чжаня пугала еще больше, чем возможность видеть его только страдания. Я не хотел видеть его боль, но хотел быть уверен, что он жив, что его жизнь не исчезла только из-за меня. Я не знал, сколько времени я пробыл в зловещей тьме. Когда моему взору предстала хоть какая-то картина, я уже успел зарыться в страх и ненависть. Передо мной был Лань Чжань, и это принесло мне такое невыразимое облегчение, что я готов был разрыдаться, но реальность ударила сразу же — я был мертв. Приглядевшись, я понял, что Лань Чжань сидит где-то в Гусу, но я не мог понять, где именно. Меня постепенно накрыло нервное беспокойство. На его ханьфу все еще виднелись красные пятна, а рядом стояла почти полная бутылка вина. Пока я видел его только со спины, но уже понял, что его ханьфу приоткрыто сверху. Я тут же оказался перед ним и увидел тавро в его руках. Животный страх заставил меня подлететь к нему вплотную и схватить этот чертов тавро. Но, конечно, у меня не вышло. Тавро прошло сквозь меня. Я сразу отлетел на почтительно расстояние смущенный такой близостью, но времени придаваться нежным чувствам у меня не было. Я сразу взглянул на Лань Чжаня, который с какой-то небывалой тоской смотрел на то самое тавро. Я застыл, ожидая его дальнейших действий. Я следил за любым его движением готовый ринуться, чтобы спасти, будто я действительно как-то мог на что-то повлиять. Лань Чжань медленно развернул тавро к своей груди. Мне словно стало холодно. Я заметался вокруг него не в силах повлиять ни на что. Ванцзи с силой прижал тавро к себе, прожигая белую кожу, но молчал, не сказал ни слова. В душе я кричал. Кричал, чтобы он прекратил, чтобы не делал этого, чтобы отпустил это чертово тавро и больше никогда не прикасался, но он не слушал и не слышал. Я чувствовал запах жареного мяса. Я чувствовал, как горит его кожа. Держа тавро у своего сердца, он Лань Чжань прошептал: — Вэй Ин… Это было больно. Больнее, чем умирать. Три года Лань Чжань был прикован к постели. Все три года я был с ним. Стоял у его кровати, следил за тем, как ему дают лекарства. Его боль стала моей болью, его тоска стала моей тоской, его горе стало моим и увеличилось в несколько раз. Через три года на его спине осталось множество уродливых шрамов, но они уже не причиняли такой боли, поэтому мне стало спокойнее. После трех лет, которые почти все прошли при Лань Чжане, наступила другая пора. Теперь я часто пропадал, оказываясь во тьме. Возвращался я только тогда, когда Лань Чжань испытывал боль, когда ему было плохо. Но те моменты во тьме не протекали моментально, они длились ровно столько, сколько прошло времени у Лань Чжаня. С тех пор я ни разу не видел А-Юаня, это давало мне надежду на то, что они счастливы вместе, что они могут побеждать горе вдвоем. Лань Чжань стал часто уходить из Облачных глубин. Он пропадал надолго, но никто уже его не искал, зная, что он вернется. Он часто играл расспрос, пытаясь найти меня, отыскать мою душу. Наверное, он был единственным, кто попытался это сделать больше одного раза. Я не отвечал ни ему, ни кому бы то ни было другому. Боль каждый раз отражалась на его идеальном лице все ярче. А я каждый раз смотрел на это и рыдал внутри от горечи, боли, сожаления и сочувствия. Я знал, как он страдал, и эти страдания проходили через меня, увеличиваясь стократно. В основном Лань Чжань охотился. Один раз, на одной их затяжных охот, он встретил Цзян Чена. Я так давно его не видел, что сначала его черты показались мне только отдаленно знакомыми. Лань Чжань и Цзян Чен были холодны друг с другом. Эта холодность пугала. Они были словно злейшие враги, не желавшие видеть друг друга хоть когда-то. Я впервые видел, чтобы Лань Чжань так относился к кому-то, кого я и не мог представить плохим. Глубоко внутри я понимал, что он ненавидел его из-за меня и за меня. Я не мог его ненавидеть. Он был моим братом. Поэтому его ненавидел Лань Чжань. Прошло очень много лет. Я не знаю сколько, но очень много. Я видел только самые тяжелые моменты жизни Лань Чжаня, поэтому не знаю, была ли радость в его днях. Мне хотелось верить, что была. Он стал уже таким взрослым. С течением лет он стал только прекраснее, хоть его лицо и стало чаще омрачаться скорбью и тоской. Он мог бы стать прекрасным мужем, но… Наверное, я и не должен был тогда называть его Лань Чжанем. Он был именитым заклинателем, которого все называли «Хангуан-цзюнь» и никак иначе. Но мне хотелось сохранить нашу близость хотя бы в своем мысленном обращении, поэтому для меня он оставался моим Лань Чжанем. Мне так было спокойнее. Не буду таить, с каждым годом мне становилось все тяжелее. Я видел, как Лань Чжань жил с постоянной оглядкой на меня, на наше прошлое. Иногда мне это приносило какую-то извращенную радость, но чаще заставляло винить себя. Я знал, что заслужил это, но с каждым годом терпеть становилось все сложнее. Как странно. Что это такое? Я не помнил, чтобы я чувствовать такое прежде. В секунду появилось столько всего нового. Я видел перед собой тьму. Это было обычно. Но я чувствовал что-то еще. Это было до боли странно. Это было больно. Что? Больно? Но у меня нет тела, я не могу ощущать боль. Что происходит?! — Хватит притворяться мертвым! Кто-то взревел у меня над ухом так громко, что я резко прозрел. Передо мной был потолок, светлый, но старый. На меня кричал какой-то юноша с видом крайне оскорбленным и высокомерным. Он орал громко, истошно, а что самое неприятное — долго. Я не полностью тогда пришел в себя, поэтому из его речей разобрал только то, что я наябедничал, поэтому меня ограбили, а до этого положение мое и так было не самым хорошим. Этот юноша ударил меня еще пару раз, вызывая непривычную боль, и скрылся в дверях. Я попытался приподняться, но был еще слишком слаб, чтобы ровно стоять на ногах, поэтому тут же рухнул на пол. Только тогда я понял, что сижу на кровавом магическом поле. Долго разглядывать рисунок мне не пришлось. Сразу стало понятно, что кто-то великодушно отдал мне свое тело. В подтверждение этому на теперь своем теле я нашел множественные порезы, которые призывали меня к мести. Такая новость меня потрясла и в то же время разочаровала. В дальнейшем придется много поработать, чтобы отомстить всем. Но это дела нескорые. Вокруг себя я заметил множество белых исписанных листов. Эти бумаги представляли собой что-то наподобие дневника хозяина моего тела. Я с неподдельным интересом принялся их изучать, пришлось, конечно, кое-где додумать, но в итоге получилась полная история. Того, кому принадлежало ранее это тело, звали Мо Сюаньюй. Он родился в относительно богатой семье обычных людей, но был сыном какого-то главы какого-то очень прославленного ордена, очевидно, внебрачным. Мо Сюаньюй даже воспитывался при дворе, но не стал успешным на пути самосовершенствования, к тому же оказался гомосексуалом, и его отправили обратно домой. А там его встретил позор и мать, которая решила избавить себя от мук и покончила жизнь самоубийством. Так он и остался в семье, в которой он не был никому нужен, и где все его презирали. Постепенно он совершенно обезумел от такого обращения. Стал носить яркий макияж и творить всякие странности. В общем, жизнь у него была ужасной и почти нестерпимой. Я посмотрелся в зеркало и действительно увидел какой-то ужасный грим, который тут же захотелось стереть. Старейшина Илин ходит весь разукрашенный! Только представьте! Я снова осмотрел свои скудные хоромы, которые скорее выглядели как сарай, и вновь попытался встать и на этот раз у меня получилось. Ко мне постепенно начала возвращаться ясность ума, а с ней и воспоминания. Долгие годы боли и отчаяния отозвались внутри резко и несдержанно. Лань Чжань. Он жив? Он помнит меня? В каком я времени? Мне тут же захотелось найти его, обнять, прильнуть к нему и сказать все то, что не мог все эти годы. Я бросился к двери и резко ее толкнул, но она не отворилась, только слабо скрипнула и затрещала. — Ты чего творишь?! — послышалось из-за двери. — Совсем ума лишился?! Вот твой обед! В маленькую, совсем узкую дверцу на полу мне сунули тарелку с отвратно выглядящим рисом. Мне есть этого совершенно не хотелось, но выбора не было — это тело, очевидно, давно не питалось. Когда я неохотно начал есть рис, то решил заодно подслушать, что же там говорят слуги. Полезным для меня оказалось только то, что сюда в деревню приехали адепты какого-то прославленного ордена, чтобы отчистить территорию. Меня это взбудоражило. Если адепты действительно принадлежать именитому ордену, то они точно должны знать что-то и о Лань Чжане! От такой радости я бросил рис на пол и с огромной силой надавил на дверь в попытке ее открыть, и у меня, к счастью, получилось. Слуги так сильно перепугались, что тут же разбежались в разные стороны. Я вполне был доволен таким результатом и побрел на шум в восточную сторону. Там я увидел большую шумную толпу. А потом и услышал голос: — Кое-кто из молодого поколения нашей семьи тоже был заклинателем… Я, конечно, понял, что речь идет про Мо Сюанюя. Я посчитал это прекрасным шансом разведать обстановку, поэтому выкрикнул: — Это же вы обо мне?! А вот и я! Я поднял совершенно очаровательную суматоху. Мне давно не удавалось так повеселиться, поэтому на заклинателей, стоявших в углу, я обратил внимание только после того, как насладился всеобщим хаосом. Гусу Лань. Белые одежды нельзя было спутать ни с чем иным. Я испытал такую бурю эмоций, что ее трудно передать словами. Самым последним меня окатил страх. Я не знал этих людей. Никто из них не был мне знаком, но все носили налобные ленты. Мне не хотелось думать, что Лань Чжаня больше нет, и я пришел на эту землю, чтобы получить еще больше боли и страданий. Я вышел из этого проклятого зала, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Такое было трудно принять. Но что бы дальше не происходило, мне нужно было знать, что делать потом. О смерти Лань Чжаня думать не хотелось совсем, поэтому я решил, что надо заготовить план действий, чтобы его найти. К счастью, удача улыбнулась мне самой яркой улыбкой — здесь присутствовали адепты именно ордена Гусу Лань, что повышало мои шансы найти Лань Чжаня. Очевидно, мне нужно было пристать к этим адептам и ни в коем случае не упустить их из виду. Конечно, мне все еще нужно было отомстить за Мо Сюаньюя, но это я мог сделать и вместе с Лань Чжанем, который обязательно мне бы помог. Идея никуда не уходить от адептов Гусу Лань мне показалось хорошей, поэтому я пошел искать их, чтобы они точно не сбежали. По пути я нашел какой-то чан с водой, где смог, наконец, смыть весь этот противный грим. Нашлись адепты в западной части усадьбы. Они развешивали везде флаги, которые я узнал сразу. Флаг, привлекающий духов. Одно из моих гениальных изобретений, которым я по праву гордился. Меня немного позабавило, что заклинатели, так искренно меня презирающие, использовали мое изобретение так спокойно. Ввязавшись в потасовку с адептами, я проверил все ли хорошо с рисунком на флагах. В целом, все было в порядке, но действовали они очень недалеко. Удостоверившись, что адепты точно в безопасности, я решил, что вздремнуть мне не помешает и побрел в свою лачугу. Но поспать мне тоже не дали. Началась идиотская нервотрепка с этой чертовой рукой. Пришлось довольно долго размышлять, чтобы, наконец, понять, в чем причина этой напасти. Когда ситуация уже начала выходить из-под контроля адептов, совсем еще зеленых, мне пришлось прибегнуть к тому, что за эти годы я проклял и не один раз. Своим свистом я поднял четверых мертвецов, которые совсем скоро должны были справиться с этой рукой, но у них это все никак не выходило. Я начал переживать, готовясь снова свистеть, чтобы призвать еще нескольких мертвецов. Но в этом не было необходимости. Сзади меня заиграл гуцинь. У меня перехватило дыхание. Такой знакомый звук. Я был настолько поражен, что какая-то неведомая сила, не давала мне сдвинуться. Я так и стоял, наблюдая за тем, как мертвецы упали под действием музыки, а рука скривилась. — Хангуан-цзюнь! —Послышалось где-то в другой вселенной. Мне даже не пришлось поворачиваться. Красивый, высокий и такой родной мужчина прошел мимо меня и убрал злосчастную руку в мешочек цянькунь. Как он был красив! Его белые одежды так украшали его гордый, статный вид! Его удивительно идеальное лицо было таким красивым и родным! Его облик был буквально единственным, что я мог достойно разглядеть за последние годы, но даже так, он вызывал во мне бурю эмоций, заставляя колени подкашиваться. Я, наверное, тогда выглядел как идиот, который не мог отвести взгляд от величественного заклинателя. И меня это совершенно не волновало! Мне все еще не верилось, что мой Лань Чжань стоит прямо передо мной, я могу его коснуться, поговорить, сказать все, что накопил за эти годы. Я впервые за столько лет не видел на этом лице глубочайшую боль и неизбывную тоску. Это было его вполне обычное серьезное выражение, но даже оно заставило меня испытать такое счастье, какого я не испытывал очень и очень давно. Толпа молодых адептов собралась вокруг него и начала рассказывать, что и как произошло. —Вам кто-то помогал? — спросил Лань Чжань, после их рассказа. Вот тут мое сердце забилось так часто, что я уже думал, что это моя вторая смерть. Самый сообразительный адепт из всех, как я успел определить за время нашего с ними расследования — Лань Сычжуй, сразу повернулся ко мне и хотел что-то сказать, что удивленно нахмурил брови и спросил: — Господин Мо, что с Вами? Я даже не понял, что он имел в виду. Я все не мог оторвать взгляда от моего Лань Чжаня, который с самым серьезным видом стоял в окружении детей, а те с полным благоговением что-то ему рассказывали. На секунду мне показалось, что я снова на обучении в Гусу, а Лань Чжань — вовсе не Лань Чжань, а его дядя, Лань Цижень. От этой мысли из моих глаз с новой силой покатились слезы. Лань Чжань смотрел мне в глаза! Он видел меня! Еще чуть-чуть и он забудет обо всех страданиях, обо всех мучениях. — Почему вы плачете? — О, небеса! Лань Чжань обратился ко мне! Он сможет меня услышать! Я никак не реагировал на его слова. Просто стоял и плакал, глядя прямо в глаза своему Лань Чжаню. — Господин Мо? — снова спросил Сычжуй, но я его не слушал и не слышал. Лань Чжань отодвинул от себя молодежь и с подозревающим видом сделал шаг ко мне, что вызвало волну мурашек по моей коже. — Господин Мо, вы что-то знаете об этой руке? — Да какой я господин Мо! Это я! Лань Чжань, это я! Я снова ничего не ответил. Вокруг нас встали юные адепты, перешептываясь и переглядываясь, ожидая развязки этой затянувшейся драмы. Но мне было совершенно все рано на них и их ожидания. — Господин М… — Лань Чжань… — я сказал это так тихо, как было возможно. Было очень трудно говорить через слезы, они давили. — Эй! Как ты смеешь так обращаться к Хангуан-цзюню?! — вспылил адепт, которого звали Лань Цзинъи. Лань Чжань же еще пуще нахмурился, явно недовольный таким обращением. Мне почему-то это показалось смешным. — Он точно издевается! — Лань Чжань… — повторил я чуть громче, получив еще больше неодобрительных возгласов в ответ. — Прости меня, Лань Чжань. — Прекрати его так… Лань Чжань выставил в сторону руку, не давая адепту продолжить. — За что? За что я должен тебя простить? Ох, Лань Чжань, ты же уже понял, что это я, зачем издеваешься? — За то, что оставил тебя. Прости, я не должен был. — слезы покатились по моему лицу словно сильный дождь. Юные адепты стояли, разинув рты, и не могли вымолвить и слова. Лань Чжань смотрел на меня совершенно не верящим взглядом, будто я был каким-то призраком, а не человеком из плоти и крови. Я не выдержал. Я ждал столько лет! Почему же теперь я должен сдерживаться?! Почему не могу сказать всего того, что готовил все это время?! Я бросился на шею Лань Чжаню, притягивая его к себе. О, небеса! Я чувствовал его запах, я мог потрогать его кожу, я мог сказать ему все, что томилось во мне! Только бы он сейчас меня не оттолкнул! Только бы не сказал, что забыл, что я ему не нужен! И он не сказал. Лань Чжань обвил своими сильными руками мою талию и так же прижал к себе. Вокруг раздались гневные возгласы, которые потом превратились в беспомощное мычание. Я схватил его так сильно, как это было вообще возможно. Я пытался почувствовать каждую клеточку его тела, я ощущал биение его сердца, которое было настолько же быстрым, как и мое. — Лань Чжань! Сколько прошло лет? — прошептал я в его ухо, впутывая пальцы в его длинные, красивые гладкие волосы. Почему я раньше так не делал? — Тринадцать. Тринадцать лет без тебя. Я почему-то так испугался этой цифры. Я знал, что много лет прошло, но не знал, что целых тринадцать. Я отпрянул немного от Лань Чжаня, чтобы взглянуть ему в лицо. — Все это время я был рядом. — я всхлипывал после каждого слова, — Я видел все. Я летал какой-то дымкой над тобой. Прости меня, пожалуйста, прости! — Ты не виноват, Вэй Ин. Ты не виноват. По его лицу скатилась одна одинокая слезинка. Это было выше моих сил. Я обоими ладонями обхватил лицо моего Лань Чжаня и притянул к себе, усыпая поцелуями каждый сантиметр. Кажется, толпа вовсе такого не ожидала, поэтому снова загалдела. Лань Чжань только подставлял лицо под мои короткие поцелуи. Когда я дошел до губ, то ненадолго остановился, заглядывая в золотые глаза. — Вэй Ин. Тринадцать лет. — сказал Лань Чжань. Я в ту же секунду прижался к его губам, пытаясь передать всю ту любовь, которую успел накопить за тринадцать лет. Лань Чжань отвечал также нежно, любовно и удивительно ласково. Это было такое невероятное ощущение. Я все не мог поверить, что это правда, что я трогаю Лань Чжаня, что ощущаю его тепло, что чувствую его руки на мне. Годы, проведенные прямо рядом с ним без хоть какой-то возможности прикоснуться, сейчас отзывались болью, но эта боль сразу же исчезала в поцелуе. Мы долго не могли друг от друга оторваться, прижимаясь, чтобы быть уверенными, что это реальность, что мы вдвоем и мы рядом. Но когда прошло достаточно времени, Лань Чжань отстранился. —Вернись со мной в Гусу.