контроль

      — Если продолжишь так тяжко вздыхать - воздух закончится. Он не ответил, а может и не услышал, и просто продолжил сосредоточенно вести машину. Сегодняшнее расследование далось тяжело, но расхожее верование древних гласило, что в преисподней все исключительно дёшево. В ковролиновой тишине шатен смотрел в окно и молил бога, чтобы этот безукоризненный человек за рулем пропустил нужный поворот и поездка удлинилась хоть на жалкие пару минут. Желания возвращаться домой не было совершенно. Хотелось помедлить, отвлечь напарника в детской надежде на ступор времени и отвлечении от летевших минут. Предгрозовой, прозрачный летний вечер, низкие растекшиеся облака двигались медленно и безучастно; золотой свет проникал сквозь окна, будто пара кадров вырезанных из фильма. Дазай пригладил встрёпанные, давно не видящие руки парикмахера, волосы; картинно потянулся, поглубже засунул руки в карманы пальто и скучающе стал разглядывать Куникиду, что старательно его игнорировал. Одно обстоятельство донимало Осаму, как сводящая с ума приставучая мелодия: будучи человеком непозволительно внимательным к мелочам и малейшим изменениям в поведении, он приметил, что его напарник подозрительно притих. Никакой словесной реакции на все его подколы не следовало и за весь день все чем его удостаивали - лишь безразличный, невозмутимый, мутно-усталый взгляд поверх очков. Но помимо этого никаких других странностей, или же действий ему не свойственных, за которые можно было бы ухватится и проанализировать не находилось. Костюм с иголочки, идеально уложенные волосы, аккуратные ногти. Придраться не к чему, кроме одного. Он похудел килограммов на пять и черты его лица как будто заострились; даже кисти и пальцы казались теперь более тонкими. Впрочем, приглядевшись, Дазай понял, что изменилось в нем что-то другое, но подыскать название этому не смог. Лишь пристально поглядел на него, тщетно пытаясь понять, что у того на уме. За долгое время совместной работы у обоих выработалась дурная привычка: они всегда пытались прочесть мысли друг друга.

***

      В последующие дни, пытаясь разузнать о состоянии Куникиды из первых уст, стало понятно, что темы питания избегает он с отчаянным безразличием. На приглашения спуститься в кафе отмахивается срочной работой. И как давно перестал добавлять кубик сахара в кофе? Должно ли это послужить поводом для беспокойства Осаму не знал, так что решил продолжить наблюдать, мысленно делая пометки об изменении привычных действий. Ничего значимого, что могло бы повлиять на эмоциональное состояние Куникиды не происходило. Что же тогда могло послужить причиной для уже заметной для всех перемене? Дазай к собственному удивлению так и не понял что именно является проблемой. И существует ли эта «перемена» и в самом деле. Но в голове будто выжжена была фраза «что-то не так». Эта неспособность понять порядком раздражала, ведь в последний раз когда ему приходилось так усердно думать и ни к чему по итогу не придти, не случалось пожалуй никогда. Всегда выстраивалась логическая цепочка и приводила она к правильным выводам. И размышляя над тем, что вероятно повода для беспокойства нет, произошло то чего Дазай не ожидал от слова совсем. Ацуши с жалостью и непониманием в двухцветных глазах смотрел на осунувшееся лицо старшего, что чуть ли не с яростью отказался от неизъяснимо трогательно принесенной им упаковки печенья. Доппо же, полностью игнорировал немой вопрос стоящего рядом блондина и самозабвенно листал блокнот. Молча и сосредоточено, как делал и любое другое дело. Поправлял очки, печатал, читал.. В каждом действии была основательность, каждое действие будто говорило: «это делается так». Не дождавшись каких либо попыток как-то объяснить свою агрессивность после очевидно безобидного и даже заботливого предложения о печенье, Накаджима произнёс ту мысль до которой Дазай безрезультатно пытался докопаться непозволительно долгое время. Без долгих преамбул Ацуши спросил прямо. А ест ли тот вообще. Как и в любой подобной истории на стене висит ружьё которое рано или поздно выстрелит. Куникида не проронив ни слова судорожно встал, подошёл к двери, толкнул створку плечом и не оглядываясь вышел. Дазай же оперативно осадив порыв Ацуши рвануть вслед, пустился догонять нерадивого идеалиста сам, не переставая думать: с чего же такой интерес? Неужели нормально так живо, до дрожи привязываться к людям? Всем к кому Осаму испытывал хоть какую-то заинтересованность всегда становилось так плохо, что сама мысль о подобном теперь наводила ужас. — Вот так заставлять кохая переживать вопиюще неприлично между прочим! — с колотящимся сердцем, начал было Осаму причитать, нагнав Куникиду направляющегося к выходу из здания, но вдруг осекся увидев как тот, казалось был если не в истерике, то в сильном смятении. Что-то сжалось у него внутри, дыхание перехватило, а горло будто зажало в тиски. Длинные, как у иволги, ноги переминались с одной на другую; точено мраморные руки чуть подрагивали. — Эй, ты чего? Объяснять не хотелось. Хоть Куникида и находил свое фатальное борение "не впутывать никого в свои проблемы" эгоистичным и оттого позорным, отступится не было сил. Раз никто не знает, то ничего страшного. Но рано или поздно мы сталкиваемся с проблемами, выросшими из недоговоренностей, за которые однажды придется заплатить ужасную цену. Из-за того что кто-то из нас не так понят. Постепенно сомнения отступили, а с ними отступил и озноб. Лицо его приняло что-то вроде спокойствия, еле заметно кивнул глядя в сторону, что-то для себя решив. Вдохнул-выдохнул, чтобы собраться с духом и с искрящим в животе волнением, поднял взгляд. Но животрепещущий ответ был беспардонно прерван (так и не начавшись) зазвонившим рабочим телефоном. Схватив его, как последнюю ниточку надежды пресечь последующие расспросы, Доппо с присущей ему оперативностью ответил на звонок и по его окончанию сообщил о новом задании не терпящим отлагательств.