«Добро пожаловать на мою вечеринку!»

      Голубоватые тени за затемнёнными стёклами противогаза теперь всегда были серыми. Страх отравиться воздухом не позволял его снять. И, хотя фильтры Натс заменил всего пару раз, он всё равно предпочитал ходить в нём и жёлтом защитном костюме — верил, что так у него есть шанс протянуть чуть дольше. Но не потому, что он очень хотел остаться в живых. В жизни, такой, какая была у него теперь, он почти что не видел смысла. И он почти ни на что не надеялся, но всё равно продолжал свои поиски. Натс искал человека. Единственного и неповторимого. Того, с кем однажды решил остаться вдвоём навсегда. Он думал, что так и будет, но жизнь, к сожалению, распорядилась иначе.       Он даже не знал толком, что тогда произошло — была ли это авария или вирус, случайно вырвавшийся из какой-нибудь лаборатории, — мир очень быстро накрыло хаосом, в считанные часы. А они в этот день отдыхали в загородном коттедже, снятом на выходные. Телевидение, радио, все новостные ленты — просто застыли, словно кто-то поставил на паузу. Несколько противогазов и фильтров к ним, ружья с патронами, топоры, запасы еды, воды и горючего — всё, что они смогли раздобыть и увезти на старом обшарпанном пикапе с брезентовым чехлом на багажнике.       Сначала они поехали в сторону дома, туда, где остались друзья. Но, чем ближе к городу, тем больше навстречу им попадалось странных людей, похожих на зомби.       Натс никогда не подумал бы, что попадёт в свой самый ужасный кошмар наяву. Он зомбаков ненавидел с детства — от страха, от безысходности, что вселяли в него пустые глаза, от омерзения, вызванного облезающей, лопающейся кожей, сползающей лоскутами с лица и тела. Сидя в кино, он прекрасно знал, что это всё грим и графика, но легче от этого не становилось: подспудно маячила навязчивая мысль — что если бы это всё было на самом деле?       Когда он столкнулся с кошмаром своего детства в реальности, Натс чуть умом не тронулся. Он почему-то решил, что накликал беду. Всегда собранный, спокойный, рассудительный и сосредоточенный он превратился в дёрганного истерика, и одному только богу известно, сколько с ним Сникерс потратил нервов, пока не привёл в себя.       А потом Сник пропал. Просто исчез. Растворился. Ушёл за горючим, и Натс его больше не видел. Это случилось неделю назад. В новом жестоком мире, где каждая тварь, выныривающая из-за куста могла принести смертельный укус или быструю гибель, эта неделя равнялась десятилетиям.       Натс перестал считать, скольких убил за эту неделю. Хотя сначала считал. Думал, появится Сникерс, и он перед ним похвастается, как умеет глаз выбить пулей с шести метров. И это с его-то зрением.       Он превратился в животное. Такое же, как и те, что ходили теперь вокруг. Он разрушался тоже, но не снаружи. Натс гнил изнутри и чувствовал этот запах в носу постоянно. А может, он всё-таки заразился. Но этого его почти что не беспокоило. Главное было — найти поскорее Сникерса, или то, что теперь от него осталось.       Он знал, где найдёт его наверняка. Он обошёл почти все их места. Осталось последнее — старый заброшенный парк аттракционов, который и без особенных обстоятельств всегда Натсу напоминал декорации к фильму о постапокалипсисе. Проржавевшие вагонетки на американских горках, обросших девичьим виноградом до высоты аж четвёртого этажа, облезлые киоски, в которых когда-то люди могли купить себе сладкую вату или хот доги, перекошенные карусели, высохшие фонтаны… Облетевшие листья деревьев, пожухшие от палящего солнца, ржавым ковром устилали дорожки скверов. Вокруг была мёртвая тишина. Мертвее и быть не могло.       Натс шёл по дороге тихо, стараясь не привлекать к себе чьё-то внимание, хотя он и так, скорее всего, был здесь один.       И он вспоминал…       Вспоминал, как они познакомились. На вечеринке в честь Хэллоуина.       Не только зомби не нравились Натсу, его напрягали любые ожившие полутрупы — те же мумии, даже вампиры. Да и сам Хэллоуин казался ему сомнительным поводом, чтобы устраивать вечеринки с выпивкой. Поэтому он нарядился маньяком, считая, что эта роль подойдёт ему больше всего. Образ был собирательный, но имел большой успех среди приятелей и однокурсников, и на вечеринке Натс позировал с каждым вторым, изображая, как отрезает ему или ей смеющуюся башку. Одним из таких желающих стал его Сникерс. Его подтолкнули вперёд, а Сник чуть споткнулся и грудью наткнулся на бутафорский нож. Какое счастье, что Натс в тот раз сделал его из толстой фанеры, а не оргалита, как собирался до этого.       — Ааа! — прохрипел Сник тогда. — Ты проткнул мне сердце!       Натс тут же отдёрнул руку в испуге.       — Прости! Ты в порядке? Не поранился?       И в следующее мгновение увидел глаза. Яркие и живые глаза на омерзительном облезлом лице бутафорского зомби.       С огромным трудом подавив рвотный рефлекс, Натс просипел еле слышно:       — Отличный грим.       — Крупы, мука, зелёнка и клей ПВА! — Сверкнули глаза в ответ, довольные похвалой.       Натс улыбнулся.       — Ты представляешь, что завтра будет с твоим лицом?       — Да похер, — легко отмахнулся он. — Вот тазу трындец. И жрать будет нечего до стипендии.       Натс рассмеялся.       Позже он часто предостерегал Сникерса о последствиях тех или иных необдуманных поступков, проявляя тем самым заботу о нём, но Сник всё равно всегда делал по-своему, лез на рожон или просто брал на себя слишком много. Этот парень себя никогда не жалел. Наверное это качество в нём впечатлило Натса больше всего. Их совместная фотография стала последней за этот вечер и первой в их фотоальбоме, сделав её, они взяли выпить и вышли во двор.       Сник говорил очень много, по делу и без, а Натс его слушал и только смотрел в удивительные глаза, стараясь не замечать страшной маски вокруг них. Он подумал, что жизнь ироничная штука, если такой человек, а Натс уже знал, что Сник — самый важный в его судьбе человек, пришёл к нему в виде облезлого зомбака. В виде самого мерзкого, липкого и неприятного страха. И было противно касаться губами грима, но он всё же смог пересилить себя. И в этом было даже что-то воодушевляющее и волнующее.       — А мне говорили, что ты трупаков не любишь, — усмехнулся Сникерс тогда ему прямо в губы.       — Значит, я латентный некрофил, — философски спокойно ответил Натс и повалил его на газон.       Они были яркой парой. Такие разные, но дополняющие друг друга, как инь и ян, дерзкие, молодые и такие влюблённые…       Натс тяжело вздохнул.       Остановившись, он огляделся вокруг и обнаружил себя на боковой аллее. Здесь было больше старых деревьев и больше листвы под ногами. И в этой листве, позади него, кажется, кто-то двигался. Не дожидаясь, когда враг настигнет, Натс взвёл курок и, развернувшись, выстрелил прямо туда, где из вороха листьев торчал, грязный и ободранный, как старый посудный ёршик, беличий хвост.       Звук оглушил, разошёлся волной по округе, вернулся эхом, и снова всё стихло. Натс подождал немного, глядя на углубление в листве, медленно приблизился к нему и опустился на оба колена.       Белка. Маленькая, облезлая. Будто игрушку случайно облили отбеливателем: на рыжей шкурке виднелись бело-серые пятна, в центре которых блестели открытые язвы. У Натса сердце сжалось от жалости и бесконечной боли.       Когда-то в детстве у него дома жила такая же, только здоровая.       Как наяву он услышал цокот крохотных лапок по книжным полкам и звук прыжка на постель.       Он любил с ней играть и читать ей вслух, хотя она, конечно, не понимала, и готовиться с ней к контрольным. Белка тоже любила сидеть у него на плече в такие моменты, потому что за каждый вызубренный вопрос Натс давал ей орех. Он даже не помнил теперь, как её звали. Да и какая разница, если всё это было тысячу лет назад. Она ушла от него, так же, как Сникерс — без предупреждения. А он ещё долго потом выгребал из полок старые хоронушки.       Наверное, от усталости на глаза навернулись слёзы. Натс хотел вытереть их, но вместо лица провёл ладонью по тонкой резине противогаза — совсем перестал его замечать. Злость взорвалась в нём, сметая другие чувства. Натс ухватился за фильтр и дёрнул что было силы наверх, срывая противогаз. Воздух прохладой обдал лицо, пронизанный запахами увядания и гниения, защекотал ноздри, но от него не драло глотку и не щипало глаза, как Натс ожидал и боялся.       Он потянулся к мёртвой беличьей тушке, взял её, почти невесомую, в руку, прижал к лицу и потёрся обросшей щекой. Боль стала невыносимой, и Натс заскулил.       Если бы только можно было вернуть всё обратно, он бы пожертвовал всем. Всем своим счастьем, а точнее теми несколькими годами, что они были со Сникерсом вместе. Он согласился бы даже отдать свою жизнь, только бы Сникерс остался жив, и всё вокруг было, как прежде.       Запах опалёного мяса от огнестрельной раны зверушки прокрался в ноздри. Рот резко наполнился жидкой горячей слюной, внутренности скрутило от голода, руки задрожали, словно в припадке. Натс ничего не ел последние четверо суток. Он не успел даже сообразить, как зубы его вонзились в покрытую шерстью лапку. Хрупкий сустав почти поддался зубам, но кожа не надорвалась — смялась и слиплась, как старая камера велосипедной шины, а тонкая шерсть забила весь рот. Вырвав из собственного голодного рта несчастную тушку, Натс отшвырнул её и сотрясаясь, упал на землю. Его рвало пустотой и желчью, слёзы стекали с виска и кончика носа в листву. Должно быть, впервые в жизни он по-настоящему захотел умереть.       — Долго ещё идти? — он ничего не видел из-за банданы, повязанной на глаза. Сникерс привёз его в это место аж на такси, потом больше четверти часа вёл за собой, подсказывая, где ступенька, где спуск, где подъём — Натс ни разу с ним не оступился (Это ли была не забота? А он сомневался ещё, что Сник с ним серьёзно!). Но путь продолжался и продолжался — неопределённость его начала напрягать.       — Всё. Мы пришли. — Сникерс взял его за руки, крепко сжал пальцы и отпустил. — Стой вот так. — Натс шагнул было за ним, но Сникерс остановил его. — Стой, — прошептал он, вернулся и поцеловал. — Я отойду и оттуда скажу, когда можно будет открыть глаза.       — Я надеюсь, это не танцевальный флэшмоб? — Натсу было не по себе от мысли, что вокруг него может быть целая куча народу, а он никого не видит и не слышит.       — Ха-ха, нет! — усмехнулся Сникерс. — Я скоро! — И он откатился метров на десять на скейте, а буквально через минуту выкрикнул. — Давай!       Натс снял бандану с глаз, вынул очки из кармана и тут же надел. Из темноты звучала музыка — волнующая и грустная, но так похожая на все его чувства к Сникерсу. А, услышав текст песни, Натс убедился в этом окончательно.       Он первый раз оказался здесь — в заброшенном парке. Позже узнал, что эта аллея центральная. Тогда она показалась ему почти что непроходимым лесом из-за густой темноты впереди. Но темнота озарилась светом: Сникерс откуда-то приволок автомобильный аккумулятор и подключил к нему с добрый десяток разных гирлянд. На одних лампочки были диодные, мелкие, как светляки, на других — огромные, какие обычно висят с потолка в уютных кофейнях. Но теперь они все лежали на мягком ковре из опавшей листвы, а Сникерс сидел в середине этого света.       — Добро пожаловать на мою вечеринку! — завопил он довольно, взметнув руки к небу.       Натс усмехнулся и сразу пошёл к нему.       Ничего романтичнее он в жизни не видел. Это был самый прекрасный подарок на день рождения — самый яркий, незабываемый. С этого дня они больше не расставались. Сначала Сник перебрался в его комнату в общежитии («Потому что барахла меньше!»), а по окончании института сняли квартиру, которая тут же начала обрастать их общими вещами: стационарным компьютером (до этого Натс работал на стареньком и уже слабом ноутбуке), шаром для аэробики (чтобы не обрастать жиром зимой), кофемашиной, удобными креслами в виде мешков и даже картиной.       Картину, кстати, Сник сам выбирал (Натсу она понравилась), и вешал её тоже сам (Натс ухитрился неделей до этого сильно растянуть связки на правой руке), и, что удивительно, он был нисколечко не похож на дядюшку Поджера, хоть и искряхтелся весь, ввинчивая единственный саморез в стену. Зато потом долго хвастался, какой он молодец, нарываясь на комплименты.       Как Натс любил его! До умопомрачения! Всей своей тёмной душой. Он почему-то всегда говорил, что его душа тёмная, а Сникерс всегда с этим спорил. Но он не знал и не мог знать о том, что творилось порою в душе у Натса. Особенно он это чувствовал, когда Сникерс к нему поворачивался спиной. Хотелось прижаться к нему и не отпускать никогда, самозабвенно шепча в затылок всё, что крутилось на языке. Потому что когда Сник смотрел ему прямо в глаза, слова пропадали. Их не оставалось.       Он любил ощущение его кожи под пальцами — гладкой, приятной, всегда покрывающейся мурашками от первого прикосновения, чуть смугловатой, солоноватой на вкус; любил сладкий запах за мочкой уха, и перебирать на нём серебряные колечки серёжек кончиком языка; и химозный запах от головы сразу после покраски волос он тоже любил. Натс даже сам ему волосы красил! В синий, в цвет глаз. И целовать его вечно заклеенный ярким пластырем нос, и согревать зимой ноющие к метели, сотню раз ломаные конечности он тоже любил. А ещё Натс любил, когда Сникерс был сверху. Хотя это у них случалось не так уж и часто. Сейчас он согласен был как угодно, лишь бы всё это вернулось. Лишь бы ещё раз всё это ему пережить, пропустить сквозь себя сразу все эти воспоминания, пустить их по вене, забыться и не лежать больше в сумерках старой аллеи в заброшенном парке в сердце погибшего мира. А быть где-то там. Там, где есть он.       То ли проснувшись, то ли вернувшись в сознание, Натс распахнул глаза и сглотнул пересохшим ртом. На нёбе осела пыль от листвы и шерстинки. С трудом оттолкнувшись руками от влажной дороги, он перевернулся на спину.       Накрапывал дождь. Прохладные редкие капли падали на лицо, заставляя чувствовать себя самым живым на свете, хоть жизнь эта больше ценности не имела. Натс открыл рот и долго лежал так, сначала отплёвывась, а потом просто сглатывая восхитительно вкусную воду.       В парке темнело. Здесь темнота была совершенно другой — гуще, чернее, зловещее. Если в ближайшие полчаса он Сникерса не найдёт, стоило подумать о месте для безопасного пережидания ночи. В том, что он снова не сможет уснуть, Натс почему-то не сомневался. Всю эту неделю он спал отвратительно — вздрагивал и просыпался от каждого шороха, долго смотрел в одну точку, пока не начинало резать глаза. Хотя боль теперь и не проходила, вспыхивала то и дело в разных местах и очень медленно затухала. Если бы Натс вдруг её не почувствовал, он бы подумал, что уже мёртв.       Перевернувшись на бок, потом на живот, он с огромным трудом встал на ноги, в последний момент успев подобрать пистолет. В таком состоянии силы расходовать стоило осмотрительнее.       Без противогаза местность казалась почти что знакомой. Задумчиво сделав шаг, Натс едва не упал покачнувшись на шаткой плитке.       «Осторожно, тут землю под плиткой размыло, она качается», — как наяву зазвучал голос Сникерса у него в голове, разрезая нервы на тонкие струны.       — Я иду к тебе, — прошептал он чуть слышно и нетвёрдой походкой (всё же бежать без очков с его зрением было проблематично, да и сил почти не осталось) направился к перекрёстку с главной аллеей, темнеющему впереди.       — Я тут подумал… А если из всех только мы уцелели? Вдруг мы с тобой никого не найдём? — спросил он у Сникерса через четыре дня бесконечных скитаний по вымершей местности.       — Ничего не изменится, — непривычно спокойно ответил тот. — Будем жить для себя. Я — для тебя, а ты — для меня.       У Натса тогда внутри шевельнулось то самое — тёмное. Сникерса больше не надо будет ни с кем делить. Он будет только его.       А Сник помолчал и добавил:       — Конечно, я буду по ним скучать. И мне очень жаль, что с ними такое случилось. И я не хотел бы, чтобы такое случилось со мной, а ещё больше — чтобы с тобой. Но пока ты рядом, мне ничего не страшно.       Он сказал это, хотя Натс все последние дни только и делал, что трясся и ныл, как зассыха последняя, отказываясь принимать суровую реальность.       На самом деле, всё было не так уж и бурно, и жалко. Со стороны «нытьё и тряска» больше смахивали на «ворчание и нервный тремор», но Натс всегда относился к себе чуть строже, чем к окружающим, а по мнению Сникерса, так и вовсе «доёбывался до себя», поэтому до сих пор не мог простить себе, что не превратился в один момент в бесстрашного Терминатора и не спас всех ценой своей жизни.       Но когда Сник сказал, что ему с Натсом, даже с таким — ворчливым с непослушными руками, — не страшно, к нему вернулись и прежние душевные силы, и всё самообладание. Единственное, что его беспокоило…       — А если кто-то из нас заболеет, что будем делать?       Сникерс тогда посмотрел на него с надеждой и затаённым страхом.       — Давай не будем думать об этом. Случится, тогда и решим. Лучше иди ко мне…       Но решать им вдвоём ничего не пришлось. Сникерс пропал через день после этого. Натс в одиночку так и не смог разжиться горючим, машину пришлось оставить, а вместе с ней и большую часть припасов. На всякий случай Натс сделал себе хоронушку, как белка, но что-то ему подсказывало, что к ней он уже не вернётся. Его это не беспокоило. Вещи могли пригодится кому-то ещё. Если ещё были выжившие.       В заплечной сумке болтались фонарик, чистый пластиковый пакет, пустая бутылка из-под воды, две зажигалки, бинты — жалкий остаток вещей первой необходимости. К правой ноге, прямо поверх штанины скотчем примотанный охотничий нож в чехле и пистолет в руке — были его оружием. Натс отлично понимал, что с таким запасом средств и сил он вряд ли доживёт до послезавтра. И даже завтра его было под вопросом. Если бы он только встретил Сникерса, был бы во всём этом смысл…       На главной аллее, почти в самом тёмном её уголке мелькнуло пронзительно синее и исчезло.       Галлюцинация, скорбно подумал Натс, но пошёл за ним следом.       Синее промелькнуло ещё раз, оторвалось от земли и зависло в воздухе.       Сникерс. Его голова в капюшоне толстовки.       Натс припустил по дороге.       Синее приближалось.       Несколько раз едва не упав, поскальзываясь на неожиданно скользких листьях, он плюхнулся рядом с ним прямо на землю и обнял за плечи так крепко, что думал, раздавит.       Хотелось сказать ему всё: долго ругаться, что он, придурок такой, сбежал, оставил его одного, как он мог после стольких лет вместе, после его признаний в любви и всего, что он делал?.. Но слёзы забили горло. Натс прижался к нему всем телом, сел на асфальт прямо задом и, не выпрямляя ног, стиснул коленями бёдра.       Сник продолжал сидеть неподвижно, как неживой. Правда, дыхание клокотало в груди, будто он чем-то захлёбывался… или рычал.       Осознание пронзило, как молния. Натс немного ослабил хватку и наклонился, пытаясь и всё же страшась заглянуть в лицо. Сникерс упрямо повернул голову в сторону от него.       Не хотел, чтобы Натс его видел таким?       Заразился?       — Ты поэтому ушёл, да? Увидел какие-то признаки и испугался? Думал, меня заразишь? — начал он тихо, но горечь обиды, что тлела всю эту неделю в груди, всё-таки просочилась наружу. — Думал, один я смогу со всем этим справиться? Думаешь, ты теперь самый умный, да?       Из-под опущенного капюшона раздался чудной звук, похожий на фырканье или… на смех? Сникерс ещё был собой или больше нет? Натс хотел знать это и не хотел одновременно. Он в первый раз за всё время с их первой встречи боялся смотреть ему прямо в глаза. Боялся, что не увидит в них ничего. Ничего, что было бы Сникерсом.       Левым предплечьем он уловил движение воздуха, будто его обнюхивали. Натс ожидал, что Сник в него вцепится, но ничего не случилось. И тогда он сам немного задрал рукав, обнажая запястье.       — Хочешь?       Сник извернулся, вырвался из объятий и резво, на четырёх конечностях, отскочил в сторону.       — Ты же голоден, я знаю. — Натс говорил об этом так просто, как будто речь шла вовсе не о его руке. Сникерс в ответ прорычал что-то страшно похожее на проклятие, но очень тихо. — Могу поделиться кровью. Или отрезать кусок. — Он не сказал, кусок чего он отрежет, было и так понятно. Натс был на полном серьёзе готов это сделать, правда, не очень себе представлял, как справится без анестезии, не потеряв сознание от болевого шока.       На самом деле идея была так себе. Им лучше было вернуться к его хоронушке с припасами. Пусть там еды не осталось, зато было оружие, а поблизости — продуктовый магазин, возможно, на складе что-нибудь завалялось. А, может, получится поживиться в бывших жилых кварталах. Правда, ходить туда было опасно. Хотя где теперь не опасно?       Но Сникерс на предложение его всё равно ничего не ответил, только дыхание стало громче и тяжелее, и больше уже походило на что-то животное.       А Натс перестал бояться совсем. Радость от осознания, что он уже не один, а со Сникерсом, прибавила силы. Да и потом кого тут бояться-то? Человека, который всегда заботился о его, Натса, комфорте больше, чем о своём? Но не поэтому Натс за него так держался. Он просто любил. В болезни и здравии, богатстве и бедности. Навсегда. И если Сникерс станет животным, Натс всё равно его будет любить. И ничуть не меньше.       Из надвигающейся темноты, из-под капюшона сверкнули глаза. Его глаза, Сникерса.       Натс улыбнулся и протянул к нему руку.       — Иди сюда, — позвал он как если бы Сник был большой собакой. — Иди, не бойся. Я не трону. Я тебя не боюсь, видишь? — Он поднял другую руку, в которой лежал пистолет. — Его боишься? Я выброшу. — Пистолет отлетел метра на полтора и, проскользив по мокрой листве, остановился. — Видишь? Его больше нет. — Он поднял обе ладони показывая свою безоружность, и опустил. — Помнишь, ты мне сам сказал, что ничего не поменяется, если мы так никого и не найдём? Будем жить только друг для друга. Так давай. Я согласен. Найдём с тобой дом и будем в нём жить только вдвоём — ты и я. — Ему стало горько, ведь это не Сникерс, а он всегда об этом мечтал — чтобы исчезли все кроме них, и они были только вдвоём. — Будем отстреливаться от зомбаков, ходить за припасами, как в старых фильмах, помнишь? А потом я тебя вылечу. Мы найдём какую-то вакцину, или я её изобрету и вылечу тебя сам. Я обещаю тебе.       Сникерс сорвал с себя капюшон, и Натс замолчал, с болью в сердце вглядываясь сквозь сырой полумрак в изуродованное некогда так любимое им лицо. От вида его опять чуть не вырвало. Всё же при всех его трепетных чувствах к Сникерсу, изъязвлённая, слезающая клоками кожа производила на Натса неизгладимое впечатление. Кое-как справившись с приступом тошноты он выпрямился, но обнаружил себя в одиночестве. Сникерса не было нигде вокруг. По крайней мере насколько Натс мог разобрать при его близорукости. Отчаяние и злость охватили его.       — Снова решил сбежать? — выкрикнул он в лёгкий шорох дождя.       Медленно набежавшая туча накрыла аллею, украв оставшийся свет. Стало темно, как ночью. Натс понимал, что Сник может выскочить на него откуда угодно, но искать пистолет не стал — пристрелить ненароком ещё не хватало.       — Сник! Что за глупости? Я что, обидел тебя? Ну, прости! Ты же знаешь мой пунктик, я не нарочно! Выходи! Я с этим справлюсь! Человек ко всему привыкает, я тоже привыкну. — Он обернулся вокруг себя, но не заметил движения. Всё было тихо. — Помнишь, здесь ты устроил мне вечеринку? — вспомнил вслух Натс, усмехнувшись. — Я знал, что найду тебя именно здесь. Я обошёл все наши места, но был уверен, что отыщу тебя именно здесь. Я только тогда, дурак, понял, что ты меня любишь по-настоящему. И ты до сих пор меня любишь, я знаю. Иначе не прятался бы от меня. Балда. — В кустах у него за спиной послышался шорох листвы, и снова всё стихло. Натс обернулся на звук и замер так. Он нарочно закрыл глаза, вслушиваясь в монотонно шуршащий дождь. — А помнишь, когда я впервые поцеловал тебя? Ты тогда выглядел ничуть не лучше, чем сейчас. — Он усмехнулся невольно, вспомнив, как долго у Сника потом не сходили следы от зелёнки. — Но я просто забил на это. Потому что я понял, что если не поцелую тебя такого, я не достоин тебя целовать другим. — Он понимал, что это всё глупость, и совершенно точно теперь не поможет, но желание снова держать в руках, то, что он потерял, упустил, стало сильнее страха болезни и смерти. — И мне всё равно, как ты выглядишь. Я всё равно хочу тебя целовать. Выйди, пожалуйста…       Невероятная сила сбила его с ног и прижала за плечи к земле. В спину впился фонарик. Натс инстинктивно поджал правую ногу.       Сникерс, рыча, навалился и захрипел, вдруг остановившись. Из раскрытого рта на лицо Натсу закапала кровь.       — Нет! — вскрикнул он, тут же отдёрнув руку, но уже было поздно — чёрная рукоятка торчала из левой части хрипящей, с силой вздымающейся груди, а в стороны от неё, пропитывая одежду, медленно расползалось одуряюще пахнущее свежей кровью пятно. — Господи, нет! — Натс схватил Сникерса, перевернулся с ним вместе, отпустил руки и потянул толстовку с футболкой вверх, пока ткань не остановилась, собравшись у рукоятки. Он знал, что вытаскивать нож нельзя — кровь хлынет фонтаном. Но она уходила и так. Тонкая струйка сбежала на впалый живот и начала собираться в лужицу. Несколько долгих секунд Натс следил за ней, как завороженный, ловя в себе странное и отвратительное желание приникнуть губами, чтобы напиться досыта, но силой заставил себя оторваться от этого зрелища посмотреть Снику в лицо.       То, что казалось Натсу облезшей кожей, было всего лишь прилипшими листьями. Он потянулся и отлепил их от лба и щеки.       Сникерс и правда схватил какую-то дрянь: лицо покрылось сыпью, казавшейся теперь Натсу огненно красной…       Он огляделся почти без удивления и интереса — весь парк был пронизан светом. Аллея блестела от влаги. Между деревьев, едва колыхалось — должно быть, падали листья. А капли воды красиво сверкали в полёте. И всё было огненно-красным в этот момент. Мир догорал, умирая в лучах заходящего солнца, как угасала жизнь в самых ярких и дорогих сердцу глазах любимого им человека. Натс посмотрел в них и закусил губу изнутри, чтобы не закричать. Застыли.       Сникерс ушёл. Насовсем.       В уголке рта застыло кровавое пятнышко, оставшееся от лопнувшего пузыря. Натс наклонился, тщательно стёр его и быстро выпрямился.       — Подожди.       С трудом поднявшись на ноги, он начал бродить вокруг в поисках пистолета. Прошло минут десять, пока он его нашёл. В парке успело стемнеть окончательно.       Натс подошёл к лежащему на земле Сникерсу и пристроился рядом, глядя на его профиль на фоне сгущающейся черноты.       Мысли в его голове закопошились, как трупные черви: «Сник никуда от него не уйдёт, его не придётся ни с кем делить».       — Будешь скучать по мне, чудик? — спросил он зачем-то и тут же почувствовал острую резь в глазах. Сник смотрел куда-то в сторону и вверх, туда, где в последний раз видел его.       Натс дотянулся и поцеловал его в губы.       Сникерс не шелохнулся.       Странно, но Натсу вдруг захотелось поцеловать его ещё раз, как будто он мог поцелуем его оживить. Или растормошить. Как будто Сникерс не умер вовсе, а просто капризничает, не желая ему отвечать.       Приникнув к прохладным губам, Натс облизал его и улыбнулся. Сникерс, конечно, не отвечал. Но всё равно он был невероятно вкусный.       «Ты больной! Просто больной ублюдок! Остановись немедленно!» — забилось в его голове, но заставить мысли молчать оказалось так просто, когда на губах застыла плёнка из крови, смешанной со слюной.       От этого запаха в нём пробудился голод.       Сникерс был ещё тёплый.       Резким движением Натс повернул его на бок, лицом к себе, выдернул нож из его груди, задрал выше одежду, свернулся немного и губами приник к его ране на груди чуть ниже соска.       Желание стало почти нестерпимым.       Сердце у Сника не билось, но Натс ещё помнил, как слышал его. Особенно сразу после оргазма оно заходилось, как бешенное. А ещё Сникерс сладко вздыхал в такие моменты прямо ему на ухо.       Положив пистолет между ними, Натс осторожно провёл дрожащими пальцами по краям раны. Немного влажная, при лёгком нажатии она почти не давала крови, но проникнуть пальцами внутрь оказалось довольно легко. И так же легко вынуть наружу. Рана пришлась в аккурат между рёбрами — пальцы ничто не царапало, а мышцы и ткани их крепко обхватывали. Будто Сникерс нарочно хотел ему сделать приятно.       Натс стиснул руку, сжимая рёбра, как прутья клетки, с трудом извернулся и с громким стрекотом расстегнул молнию на комбинезоне.       Тьма накрывала.       Он перестал различать всё, что было вокруг в радиусе двух метров — оно расплывалось и падало в бесконечное небытие. Но это его не заботило. Весь воспалённый разум и все желания Натса были сосредоточены на процессе, противоречащем ситуации, но оттого не менее сладостном и желанном. Он трогал себя сквозь одежду, но теперь и этого было более чем достаточно. Лицо Натс пристроил у Сникерса на открытой ладони, тыкался носом в неё, как слепой щенок, но так и не смог согреть пальцы дыханием. В последний момент он прикусил их, совсем уже ледяные, и замер в ужасе от себя самого.       Эйфория ушла слишком быстро, взамен принося леденящий кровь ужас и невыносимую боль.       Отпустив рёбра Сникерса, Натс бережно, будто жалея после жестокого надругательства, обнял его за голову, нащупал рядом с собой пистолет, взвёл курок, приставил дуло к виску и выстрелил.       Нет. Осечка.       Он взвёл ещё раз.       И снова осечка.       И снова.       И снова.       Не может быть! Он ведь считал патроны! Но…       — Неееет.       …там была белка.       Натс застонал сворачиваясь в клубок.       Дурацкая белка!       Он так надеялся на пистолет, на то, что всё сделает быстро и не поймёт, что случилось.       Натс не был из тех, кто легко может сделать больно себе самому. Он бы запросто сделал это, если бы Снику потребовалось: тот же кусок от себя отрезать — пожалуйста, но чтобы лишить себя жизни намеренно… Инстинкт самосохранения не позволил бы. Именно поэтому Сникерс погиб, наткнувшись на нож.       И умер он не мгновенно.       Натс схватил нож и, не давая себе секунд на раздумия, ударил себя в живот.       Он и представить себе не мог до этого, что может быть столько боли на свете. Краткую долю секунды она была столь сильна, что затмила злость на себя и горечь потери. И чтобы избавиться от неё поскорее, Натс вынул нож и с усилием полоснул по своей шее, там где взволнованно билась жилка, предчувствуя скорую гибель.       Он выронил нож и упал, схватившись за рану одной рукой. Запах крови ударил в ноздри, затапливая сознание. В последний момент жить захотелось невероятно сильно. Но сил и возможности побороться за жизнь больше не было.       Он хватал воздух ртом, как рыбёшка, выброшенная на берег. А потом снова стало светло, да так, что от этого света даже Сникерс открыл глаза, посмотрел на него, улыбнулся, наклонился и поцеловал в уголок рта, погладив потом по щеке холодными пальцами.       — Ты всё же пришёл на мою вечеринку, — прошептал он с улыбкой. — Спасибо. Я ждал, — склонился снова, чтобы поцеловать, но свет поглотил всё вокруг.