Темнеет рано

      Тот день, когда всё началось, он помнит слишком подробно. Что он делал, во что был одет, чем планировал заняться; где сидел и о чём говорил с Нанако, прежде чем пойти на работу с утра. Сейчас кажется, что минула вечность, хоть и прошло всего несколько месяцев. Ему сложно принять реальность.       С самого утра — после того, как отвёл Нанако в школу — он сидел за рабочим столом. Он помнит, что ему предложили сходить на обед, но не помнит, кто это был — а лишь то, что он отказался. В руке была папка с делом о смерти жены, на столе и на полу громоздились кипы бумаги, и галстук (красный, дорогой; Чисато подарила на годовщину, когда Нанако только родилась) болтался на шее. Верхняя пуговица была расстёгнута; жара в офисе душила — необычайно сильная для мая, и он всё ещё помнит, как пот стекал по его лбу.       Он помнит, что начальник окликнул его, помнит, что взглянул вверх и увидел растрёпанного молодого паренька (ну и мальчишка — должно быть, только что из академии; такому не выжить в полиции, подумал он), стоящего в дверях.       Тот день он помнит слишком хорошо.       ***       — Доджима!       Рётаро услышал своё имя, но даже не поднял голову. Обычно, когда начальник звал его, он получал лишь упрёки за работу допоздна. «Иди-ка ты домой», — однажды сказал шеф, через неделю после похорон Чисато, и детектив живо помнит звук, с которым его кулак встретился с чужим лицом, кровь на костяшках пальцев и набухающий синяк на поджатой челюсти капитана.       — Доджима! Подними свой зад и дуй сюда, а не то…       Начальник был вспыльчивым грубияном и любил резко выражаться, но Рётаро уже давно служил в полиции Инабы и имел льготу пропускать подобные угрозы мимо ушей. Но всё-таки взглянул вверх — вдруг шеф принёс что-нибудь полезное, вроде материалов по работе, или новые зацепки по делу Чисато (впрочем, он уже слабо надеялся, но всё же…) Однако, нет: начальник держал руку на плече взволнованного молодого человека в тёмно-сером костюме — лет около двадцати пяти, как показалось Рётаро.       Шеф нахмурился, ведь подчинённый и с места не сдвинулся — как будто бы тому следовало немедленно вскочить и радостно начать жать руку новичку.       — Приведи себя в порядок, — зарычал шеф, впившись взглядом в мятую рубашку детектива, — ты на работе, бога ради, а не в пивнушке, куда ходишь каждую ночь. Пуговицу застегни и поздоровайся с новым напарником.       Рётаро поднял брови. Отодвинул стул, встал, небрежно поправляя рубашку, и двумя широкими шагами пересёк комнату. Точно: пару недель назад шеф что-то говорил про новичка, который прибудет в страдающий нехваткой работников отдел Инабы; что переводят его из столицы префектуры; и детектив вспомнил, как шеф добавил: «Думаю, приставлю его к тебе, Доджима. Торчишь тут один, как сорняк, без напарника, а поскольку разделять работу и личную жизнь ты не умеешь, — Рётаро до сих пор слышит его осудительно-жалостливое фырк, — будет тебе помощник».       Этот паренёк, казалось, даже себе помочь не смог бы. Тёмные глаза нервно бегали по кабинету; он смотрел то на Рётаро, то на начальника, то вбок, озираясь на почти безлюдный отдел. Остальные детективы даже не удостоили его взглядом, прямо как сам Рётаро пару минут назад, и не обратили внимания, когда новичок протянул дрожащую руку и сказал:       — З-здравствуйте, я — Адачи Тору. Приятно познакомиться.       Его короткие растрёпанные волосы полезли в глаза, когда он вежливо поклонился, и Рётаро пялился на его макушку секунд тридцать, прежде чем Адачи снова поднял взгляд и с нарочито серьёзным лицом выслушал, как представлялся старший.       — Ну что ж! — хлопнул в ладоши начальник и повернулся на выход. — Надеюсь, вы двое отлично поладите. Доджима, покажи ему окрестности, хорошо? И даже не вздумай ныть. Ты взрослый мужик. Возьми яйца в кулак и вперёд, за работу.       Дверь почти закрылась за ним, но шеф сунулся последний раз и добавил:       — Прости, Адачи, что приставил тебя к нему. Обещаю, что если он опять напьётся и с ним что-то случится, пока ты будешь тащить его домой в четыре утра — с тебя спросу не будет. Такой уж он человек.       Дверь, наконец, захлопнулась, и Рётаро мысленно ударил шефа опять, как в тот раз. Притихший новичок недоверчиво таращился на него, и детектив поспешил оправдаться: «Он шутит», — и отвёл Адачи к пустому столу. Доджима отступил назад и неловко наблюдал, как парень поставил на стол маленькую картонную коробку и начал распаковывать свои вещи. Он достал несколько чистых почтовых открыток, кофейную кружку с надписью «Мама №1 в Мире» красными печатными буквами (которую поспешно отвернул) и фотографию в рамке, на которой он и красивая молодая девушка стояли рука об руку перед многоэтажкой. Его пассия, предположил Рётаро, ну или сестра.       Когда ящик опустел и Адачи встал за свой новый стол, теребя пуговицы на пиджаке, детектив расправил плечи и спросил:       — Что ж, шеф сказал показать тебе окрестности, значит, в Инабе ты впервые?       Адачи моргнул, и запнулся: «Эм… да», будто забыл, что на вопросы следует отвечать. Это вызвало у Рётаро смущённый смешок, и парень, казалось, немного расслабился:       — О-о, так вы умеете улыбаться, — отметил он. — Я уже начал сомневаться.       Не успел Рётаро возразить, как щёки Адачи порозовели и он вскинул руки в примирительном жесте, затараторив:       — Ой, извините, простите, я не то имел в виду, ну, не в том смысле, что…       Рётаро начал подталкивать парня к выходу:       — Идём уже.       Адачи дал выпихнуть себя на улицу, всё время нервно посмеиваясь.       — Старшие вперёд, — сказал он, запинаясь и путаясь в собственных ногах, ведь поспевать за длинными шагами Рётаро было нелегко.       В конце концов, они пришли в супермаркет «Джунес», если память не изменяет. Их заказ принял сын управляющего, мальчишка по фамилии Ханамура, — Рётаро помнит это только потому, что Юу позже сдружился с пацаном.       Он помнит, как задавал всякие примитивные вопросы: откуда родом Адачи (Токио), нравится ли ему Инаба (так себе) и почему он решил перевестись сюда (не было ответа — лишь мрачная ухмылка), всегда ли он планировал стать полицейским (нет, он всегда мечтал стать космонавтом), и есть ли у него здесь родственники (нет; а девушка на фотографии была сестрой). Сам Рётаро тоже ответил на несколько вопросов, а потом показал Адачи торговый район и ключевые места поблизости.       В этот день… Может быть, неосознанно он отметил про себя, какой неряшливой была причёска Адачи — рвано стриженные волосы, будто он сам почикал их ножницами; всегда растрёпанные, словно он только что проснулся. Возможно, он отметил длинные, неуклюжие конечности парня; то, как костюм свисал с него, словно он был подростком, примеряющим одежду своего отца.       Но всё сводится к тому, что он помнит слишком много — и при этом совсем недостаточно.       ***       — Адачи, кажется, хороший парень, — отчитывался Рётаро шефу на следующий день. — Но меня волнует его возраст. Вы уверены, что он сможет справиться с?..       Начальник серьёзно посмотрел на него поверх сплетённых пальцев.       — Не знаю, — буркнул он наконец, откидываясь назад и забрасывая ноги на стол. — Спроси у тех шишек, которые свалили его на нас из центрального отдела. Уверен, что они расскажут тебе, как крепко этот парень держится в стрессовых ситуациях и сколько бабушек он перевёл через улицу.       Рётаро нахмурился, но ничего не сказал. Не то чтобы он ожидал полезный ответ.       Но только он повернулся на выход, как начальник окликнул его.       — Погоди-ка, Доджима, — Рётаро оглянулся через плечо, увидев, что шеф поглощает конфету, уставившись на телевизор в углу. На экране едва одетая девица — по имени Рисетта, как она напомнила зрителям, — кокетливо помахивала бёдрами и бутылкой шипучки.       — Помни, мы в Инабе. — продолжил шеф. — Самые худшие преступники здесь — байкеры, не дающие спать по ночам старым кошёлкам, и мамины сыночки, разбивающие им носы. Ничего сложного для Адачи тут нет. Всё будет хорошо, расслабься.       Рётаро кивнул в ответ, про себя отметив невероятную способность начальника вести осознанный диалог, при этом смотря бред, который обычно показывают по ТВ днём, и вышел из кабинета. Первым, что он увидел, закрыв дверь в свой офис, был Адачи, который, склонившись над столом, энергично что-то писал. Подняв голову и заметив, что детектив на него смотрит, Адачи робко улыбнулся. Рётаро попытался ответить тем же, но лицо напарника тут же сникло, растерянное — значит, получилось не очень.       Со вздохом он отвернулся и сел за свой стол. Папка с делом Чисато, открытая, лежала посередине стола. Он задумчиво начал рассматривать открытый бумажник рядом с папкой; фотографию, где он опустил подбородок на плечо жены, а она держала маленькую Нанако и улыбалась так тепло, что в сердце отзывалось болью. Фотография была старая, с помятым уголком, потёртая и чуть надорванная. От времени лица немного пожелтели.       Рётаро вздохнул и закрыл бумажник. Мельком взглянул на Адачи, который, ничего не замечая, попивал что-то из той самой кружки «Мама №1 в Мире»; и снова сосредоточился на деле Чисато. «Достался мне бестолковый малец, хоть и послушный», — сокрушаясь, подумал Рётаро, открывая папку. Так «повезти» могло только ему.       Он сидел, вчитываясь в бумаги, минут двадцать, прежде чем зазвонил телефон: байкеры опять навели шумиху, а Канджи Тацуми, как всегда, оказался в центре потасовки.       Детектив отложил дело Чисато, накинул пиджак и, прервав чаепитие Адачи, поволок напарника с собой, на его первый вызов. Надо было проверить, как выдержит испытание новичок.       Адачи стойко перенёс ситуацию, как он помнит. Немного стушевался перед рычащим Канджи, но тут же собрался, пристегнул мальчишку к себе и отконвоировал прямо до отдела.       Сейчас Рётаро осознаёт, что тогда он был горд за напарника, но так и не смог этого выразить; мысленно возвращается в тот день, когда шеф лично поздравил новичка с переводом: «Добро пожаловать на службу!», и худенькое лицо парня на мгновение озарила улыбка — и Рётаро она понравилась, это он тоже помнит. Помнит, как Адачи осунулся, и в его глазах промелькнуло что-то нечитаемое, когда детектив потребовал принести кофе — в первый раз, пока это ещё не стало традицией.       Он помнит все дальнейшие события до единого слова.       ***       «Спроси у тех шишек, которые свалили его на нас», — ранее сказал начальник, и Рётаро послал напарника за кофе («Чёрный мне, и никакого растворимого, — заказывал он, стараясь усложнить задачу чуть ли не до неисполнимой, — так что иди в "Джунес" и купи самый лучший. Не возвращайся, пока не найдёшь, и, если остынет, пойдёшь и сделаешь ещё раз».) — надо было выиграть время, чтобы воспользоваться советом шефа. В конце концов, он не хотел, чтобы парень стоял у него над душой; пялился своими огромными, тёмными глазами, пока детектив выяснял, как такой юнец оказался здесь.       Как только Адачи ушёл, приунывший, с опущенной между худыми плечами головой, Рётаро поднял чёрную угловатую трубку с ближайшего телефона, не думая вбил номер столичного отдела префектуры, а затем, ещё быстрее — добавочный номер округа. После двух гудков и щелчка ему ответили:       — Округ Ясоинаба, главный отдел слушает.       — Да, здравствуйте, — сказал Рётаро, поглядывая на часы, висящие над дверью кабинета начальника. Он знал, кого позвать к телефону. — Это детектив Доджима Рётаро. Мне нужен Сато Казуо-сан. Он здесь?       — Подождите, — монотонно ответила дежурная, и Рётаро начал беспокойно растирать костяшки пальцев.       Казалось, прошла вечность, пока в трубке не забасил знакомый голос:       — Да чтоб меня! Сам Доджима Рётаро! Сколько лет, сколько зим! Что стряслось, пацан?       — Давно уже не пацан, — Рётаро издал натянутый смешок, и оба молчали, пока его прошлый наставник, наконец, не заговорил. Они и вправду много лет не виделись, но Доджима всегда, с самого начала службы, равнялся на старшего. Он знал — Сато-сенсей стал ещё мудрее, опытнее; когда-то он взял юного Рётаро под крыло, уже будучи матёрым волком. Доджима уважал его за выслугу лет.       — Ты всё такой же молчун, — отметил Сато; его добродушие чувствовалось даже по телефону. — Ну что у тебя? Давай быстрее, у меня планы. Потом поболтаем. Как твоя дочка?.. нет-нет, давай по делу, а то все встречи пропущу.       Заведённый спешкой собеседника, Рётаро тут же выпалил вопрос:       — У вас работал Адачи? Тору Адачи?       Сато долго молчал.       — Да, работал, — подтвердил он после затянувшейся паузы. — Но теперь он у вас, да? Да-да, Куросава-сан этим занимался, не я, но… что ты хотел узнать? Быстрее.       — Он ведь не сам решил перевестись?       — А. — Сато осёкся, и тишина длилась так долго, что Рётаро почувствовал, как тревога комом подступает к горлу. — Нет, не сам.       — Это было указание сверху? — продолжил налегать Доджима. Томительные паузы нервировали его, и чутьё детектива подсказывало, что от старшего он ничего не добьётся. — Почему?       — Знаешь, лучше спроси его самого, — тон Сато был сдержанным, но Рётаро точно распознал: разговор окончен. — Он наверняка может рассказать тебе больше, чем я, правда? Мне пора. Хорошего дня, Рётаро. Береги себя.       Доджима не успел попрощаться, как в трубке раздался категоричный щёлк, и пошли гудки. Оставшись ни с чем и сбитый с толку, детектив уставился на телефон, будто надеясь, что он ответит на его вопросы, — и тут в кабинет ворвался взмыленный Адачи.       — Куда же я дел сахар? — сам себя отчитывал парень, подойдя к столу Рётаро с двумя стаканчиками кофе, плотно прижатыми к груди. Затем глупо улыбнулся и протянул ему напиток, и, пошарив по карманам, выудил белый пакетик. — Вот, пожалуйста. Чёрный, как и заказывали. Не обожгитесь.       Без единого слова Рётаро принял стаканчик и выпил его залпом. Глотку обожгло, и его ворчливое «спасибо» было хриплым и едва слышимым.       Уже тогда он знал, что было глупо, неразумно выяснять причины перевода — лишь бы удовлетворить своё любопытство, добраться до истины.       Истина была горькой, но тогда он этого не знал. Он вспоминает, как хватался за любую крупицу сведений об Адачи; сейчас всё стало донельзя очевидным, и он корит себя за это, ненавидит свою дотошность, ненасытное увлечение.       ***       Он вспоминает полицейскую гулянку через пару недель после прибытия Адачи в Инабу, помнит, во что они были одеты, где праздновали и о чём он пытался поговорить. Не может забыть.       — Ты видел этого Широганэ? Принц-детектив, ну ни хера себе! Да он просто…       — А этот новенький? Да он и шнурки завязать себе не сможет…       Рётаро отрешённо хмыкал и поддакивал коллегам, постепенно отходя от беседки, в которой все собрались, — ближе к речке. Он не был здесь с тех пор, как умерла Чисато, хоть Нанако и просила его, по-своему: жалобно, с блестящими глазами и тихонько напевая мелодию, не попадая по нотам; он клянётся, когда-нибудь этот каждый день хорош в твоём «Джунес»! сведёт его с ума.       Он выкинул песенку из головы и спустился по ступеням к реке. Тут никого не было, кроме рыбачащего старичка и ещё одного человека в пиджаке, который стоял ко всем спиной и смотрел на журчащую воду.       Рётаро узнал напарника по растрёпанным волосам и напрягся, нервно сжав кулаки. Откашлявшись, он пошёл по протоптанной траве, крича:       — Адачи! Ты чего тут стоишь? — Вышло немного грубо; эта грубость в голосе появилась ещё с того телефонного звонка, с послания за кофе.       Парень резко, испуганно обернулся, но его настороженная поза расслабилась, когда он увидел, кто к нему шёл.       — Я могу задать вам тот же вопрос, — ответил он, нервно улыбаясь. — Просто спустился подышать свежим воздухом. А ещё Такахаши-сан всё говорит про «новичка» и про «незавязанные шнурки», так что, э… — он пожал плечами и затих.       Рётаро встал рядом с Адачи и смотрел, как тот ковыряет носком увядший цветок. «Хм», — произнёс, вдумчиво. Не найдя что сказать, он замешкался — детектив не знал, что делать в таких ситуациях; Сато-сан был прав насчёт «молчуна»: он плохо общается, — и наконец спросил:       — Почему ты сюда перевёлся?       Может быть, стоило бы продумать разговор получше. Мягко направить беседу в нужное русло, а не устраивать допрос. Но жизнь детектива полнилась именно допросами, поэтому Рётаро оставалось лишь засунуть руки в карманы и раскачиваться туда-сюда на пятках, поглядывая на напарника и выжидая ответа.       Адачи, недолго подумав, повернулся к нему, вскинув брови. На его губах играла едва заметная улыбка, что-то в ней почти заставило Рётаро отвести глаза, но детектив продолжил настойчиво бурить парня взглядом, и тот спросил:       — Почему вы интересуетесь?       — Я слышал, что это было не твоим решением, — прямо сказал Рётаро.       Адачи лишь слегка расширил глаза, а его улыбка на мгновение исчезла, но тут же вернулась, светясь ещё ярче.       — Оу, — сказал он наконец, — да, правда, но… — он потянулся во весь рост, подняв руки и широко расставив их; незастёгнутый пиджак раскрылся, и незаправленная рубашка поползла наверх, обнажив полоску бледной кожи на талии, — не то чтобы я вляпался во что-то скандальное… так, ошибочка вышла. И вообще, мне здесь нравится.       Рётаро с удивлением для себя осознал, куда он пялился, и поднял глаза на лицо Адачи. Напарник старательно держал придурковатую улыбочку, и детектив понял, что истины он не добьётся. Понизили в должности — что ж, может, он говорит правду, вроде бы других объяснений нет, а может, что-то личное, или да какая разница?       Доджима показал большим пальцем на беседку:       — Ну, я пошёл.       Адачи кивнул, но не успел Рётаро отойти, как его схватили за предплечье. Он повернулся и увидел, что напарник стоит близко, со странным выражением лица: будто посмеивался и хмурился одновременно.       — Спасибо вам, сэр, — помедлив, сказал Адачи, и отпустил руку.       Недоумённо кивнув, Рётаро пошёл к беседке, и, когда вернулся, больше в сторону реки не смотрел.       С этого дня послания за кофе стали нормой. Если Адачи был в отделении, лучше было заказать ещё один стаканчик, чем работать с ним по делам, уголовным или личным; лучше было посылать его делать тупые, бессмысленные задачи, лишь бы не встречаться с ним взглядами, лишь бы не видеть робкую, изогнутую улыбку, чтобы ничего не мешало сосредоточиться на деле жены; чувствовать её руки, ерошащие волосы; мягкие губы, нежные поцелуи.       Но сейчас чаще всего он вспоминает, как видел мимолётную боль, смешанную с чем-то ещё, в глазах парня; видел её неделями, пока та не исчезла, пока Адачи не начал смиренно выполнять приказы с многострадальной улыбкой, пока не начал сыпать шуточками и жалобно ныть про своё рабское положение.       Он не может забыть. Он продолжает погружаться в воспоминания.       ***       — Адачи! Ещё раз сблюёшь, и я тебя отправлю обратно в город. — Рётаро не смог сдержать резкие, грубые, без всякого сочувствия слова.       Парень обернулся назад с прижатой ко рту рукой, бледный и чуть ли не зелёный, и промямлил: «Простите, сэр». Шумно сглотнув, он побрёл обратно к Рётаро, и детективу пришлось пихнуть напарника под рёбра, чтобы тот взглянул наверх.       Адачи провёл сквозь волосы дрожащими руками.       — Маюми Ямано, а?.. — ни к чему отметил он, задумавшись.       — Ничего полезнее сказать не мог? Лучше кофе мне принеси, — огрызнулся Рётаро.       Адачи отпрянул, вскинув руки, будто сдаваясь:       — Н-нет, я…       — Быстрее!       Этого хватило, чтобы Адачи шустро повернулся и чуть ли не побежал по улице. «Джунес» был недалеко, и напарник должен был вернуться через пару минут, но времени хватало, чтобы Рётаро украдкой вздохнул, сжав пальцами переносицу. Отбрив обеспокоенного коллегу-полицейского резким выражением, детектив прислонился к телефонному столбу. Он продолжал стоять, смотря на антенну отсутствующим взглядом, пока Адачи не вернулся через несколько минут.       — Возьмите, сэр, — предложил парень, протянув ему стаканчик. Он обращался к детективу этим словом всё чаще, и где-то, в глубине души, это почему-то не нравилось Рётаро.       Отбросив странное чувство, Рётаро выхватил стаканчик так резко, что Адачи чуть не уронил свой, и сделал большой глоток. Сердце невольно сжалось, когда он пихнул напиток обратно и рыкнул:       — На вкус полное говно.       Адачи так и замер с протянутой рукой, как поставленная в позу марионетка. Потом сник, будто у куклы обрезали все ниточки, и понуро опустил голову.       — Возьмите мой, — помедлив, он протянул второй стаканчик. Парень избегал взгляда Рётаро, и детектив возненавидел себя за отрицание очевидного; захотел схватить Адачи за подбородок и силой задрать лицо вверх, захотел…       Он молча принял кофе и выпил его залпом, и весь день больше не смотрел на Адачи.       Тогда он не знал, как назвать свои чувства; не хотел знать. Не хотел называть вещи своими именами — этот болезненно ускоренный пульс, оглушительное биение сердца.       Сейчас больно думать об этом; вспоминать обиду в глазах Адачи, всё более редкие улыбки (теперь он понимает, что на то были и другие причины; причины, о которых он не мог и подумать, такое — за пределами его мышления).       Он помнит, как его разрывало между желанием уловить каждую его улыбку, запомнить их все и никогда не забывать — и отвращением, стыдом за собственные мысли. Адачи улыбался всё реже, и Рётаро в глубине души хотел вновь осчастливить его, но так и не нашёл в себе смелости.       Он думал, что во всём виноват проклятый кофе и гневные тирады, и он ненавидел себя, своё поведение, ненавидит и сейчас; что не подавил в себе чувства, что позволил себе так быстро и сильно влюбиться в бестолкового, суетливого, болтливого парня, который на самом деле оказался совсем не таким. Ненавидит себя за свою любовь, не верит, не принимает, потому что больше не хотел влюбляться, никогда.       Он вспоминает день, когда всё пошло к чёрту.       ***       — Сэр?.. — Адачи мялся перед его столом, теребя пуговицы на пиджаке и смотря на них, а не на Рётаро. — Я с утра решил, ну, пешком пройтись, прогуляться, понимаете? Но теперь темно, и это, ну, — он, наконец, поднял взгляд, и его лицо было подёрнуто розовым. — Мы ведь уходим с работы в одно время, и если бы вы смогли — если нам по пути и вам удобно, конечно — подвезёте до моего дома?       Рётаро задумался с полузаполненным отчётом в руках, рассматривая взволнованное лицо парня.       — Ладно, — вполголоса ответил он, и окинул взглядом бумаги на столе. — Разберусь вот с этим, и поедем.       Потом сделал паузу, постукивая ручкой по губам, и не сдержался:       — А вообще, можешь поужинать у нас.       Лицо напарника засияло, но Рётаро демонстративно не удостоил его взглядом, лишь покивал в ответ на «Спасибо, сэр, с удовольствием!» и начал бегло заполнять отчёт. Собственное имя оказалось почти неразборчивым, а слишком сложные медицинские вопросы пришлось пропустить. Через пять минут они уже вышли на улицу и сели в белую «Субару» детектива. Адачи трещал без умолку, поэтому, когда Рётаро выехал с парковки на дорогу, мужчина включил радио и повышал громкость до тех пор, пока напарник не догадался заткнуться.       Дом детектива был недалеко, но поездка растянулась на десять минут, и всё это время Рётаро угрюмо молчал, склонившись над рулём. Иногда он мельком поглядывал на Адачи, и каждый раз видел одно и то же: парень сидел, подперев лицо рукой, уставившись в окно, и вообще выглядел как-то скованно.       — Приехали, — объявил Рётаро, как только стало видно дом. Машина медленно закатилась в гараж, и детектив, стараясь не замечать, как оживился Адачи, вышел с водительского места и захлопнул дверь.       — Быстрее давай, — не сдержался Доджима.       Адачи обошёл машину, светясь от счастья.       — Я наконец-то познакомлюсь с вашей дочерью! — сказал он, подходя вместе с детективом ко входной двери.       — Нанако, — напомнил Рётаро, и открыл дверь. Он скинул ботинки и прошёл в кухню; в комнате сидела Нанако, тут же погрустневшая при виде гостя, и выглядящий уставшим Юу. Детектив объяснился и дал Адачи представиться, при этом бросая взгляды на остывающий ужин на столе, на лицо дочки и небольшую улыбку напарника, на скромно молчащего племянника.       Рётаро помассировал виски и сдержал вздох; поторопил разговор, когда надо было, и отвесил Адачи подзатыльник, когда тот снова болтнул лишнего. Наконец они сели ужинать, и детектив напрягся — хорошо будет, если вечер пройдёт без неловкостей.       Ему повезло — застолье прошло отлично; и вот настала пора отвезти Адачи домой. Во время ужина Рётаро наблюдал за напарником, который весело жевал рис, приготовленный Нанако, постоянно отвешивая комплименты девочке; и в голове вертелось: это было плохой идеей. Наблюдал, как Адачи пытался разговорить молчаливого Юу, как то и дело вворачивал глупые шуточки, — и уж было передумал насчёт плохой идеи, но тут пришло время оставить детей убирать со стола, а самим идти к машине.       Перед пассажирской дверью Адачи внезапно остановился и развернулся на каблуках, расплывшись в дурацкой улыбке. Рётаро замер, не дойдя до водительского места, и сглотнул. Галстук парня фривольно сбился набок, а его губы окрасились в алый цвет соусом, которым Нанако полила рис.       — Спасибо, сэр, — весело защебетал Адачи, держась за ручку двери. — Так вкусно! Нанако такая славная девочка! Юу такой, э… воспитанный? — парень запнулся и умолк, поняв, что Рётаро не мигая сверлит его взглядом. Заметив, куда смотрит детектив, Адачи инстинктивно потёр тыльной стороной ладони рот:       — Сэр? Я испачкался?       — Эм, — Рётаро сначала замешкался, а потом, не сдержавшись, быстро обошёл хетчбэк и, нарушая все возможные приличия, встал вплотную к Адачи. Не успел парень среагировать, как детектив прижал его к машине, обхватил голову, и, приподняв его лицо, настойчиво впился в него поцелуем.       Адачи тут же начал сопротивляться: плотно сжав рот, он обеими руками стал отпихивать Рётаро, отбиваясь сильнее, чем ожидал детектив. Он дёргался и вырывался, пока Рётаро не схватил его за руки и не поставил колено между его ног, полностью припечатав к машине.       Адачи замер, словно мёртвый.       Детектив отстранился. Лицо будто горело, одежда казалось тесной; он сглотнул, ощущая, как жмёт галстук, и взглянул на напарника — его щёки густо покраснели, а набухшие губы блестели. Рётаро опустил голову и простонал в плечо парня: «Пожалуйста», — мягко, едва осознавая, что говорит, — «пожалуйста».       — О-о боже, — прошептал Адачи.       Рётаро зажмурил глаза и отпустил руки парня.       — Я, — начал он, отодвинувшись назад и смотря в пол, — прости меня…       Но не успел он закончить, как руки с тонкими, длинными пальцами обхватили его голову, вцепились ему в волосы и потянули вниз. Первый поцелуй пришёлся мимо, в левую ноздрю, отчего Адачи раздражённо хмыкнул и попробовал ещё раз. Чувствуя, как уходит из под ног земля и так же быстро уходит рассудок, детектив вытянул руки и опирался на машину, пока не очнулся, не пришёл в себя; и тогда обнял парня, а потом развернул и прижал к стене.       ***       Сначала было нелегко.       Он не знал, что делать после необдуманного, отчаянного поцелуя в тёмном гараже. Не понимал, что в голове у Тору (никогда не понимал), поэтому рискнул, выпалил всё, что скопилось внутри и чуть не разрушил свою жизнь, но Адачи сам обо всём догадался (конечно догадался; он умный парень, умнее, чем всегда казался, невероятно умнее).       Он помнит, что потом стало легче.       ***       — Чем займёмся сегодня ночью? — спросил Рётаро на следующей неделе поздно вечером, когда в отделении остались только он, Адачи и начальник. Они впервые оказались наедине, с того момента в гараже. Тору суетился по кабинету, сканируя бумаги и оформляя отчёты. Шеф засел у себя в офисе, и Рётаро слышал, как из-за двери идут убаюкивающие звуки мелодрам — значит, можно спокойно поговорить.       Адачи стоял рядом, склонившись над соседним столом, и подписывал бумажку; он остановился и опёрся руками на деревянную поверхность, устало опустив голову.       — Я не очень понял, о чём вы, сэр, — осторожно ответил парень, всё ещё стоя спиной к детективу.       Рётаро в гневе чуть не пробил стол шариковой ручкой.       — Адачи, — рыкнул он, — не тупи. Повернись!       Тору послушно повернулся, сжимая листочек в руках. Испуганная улыбка дрожала на лице, как огонёк масляной лампы, пока не затухла, и парень нервно сглотнул; Рётаро проводил глазами дёрнувшийся кадык.       — Ч-что вы хотите?       Детектив помотал головой и начал неопределённо махать рукой в воздухе, делая бессмысленные жесты, будто полагая, что нужные слова сами придут к нему. Так и не найдя, что сказать, он сбивчиво начал:       — Ну, знаешь, может, — если ты хочешь, конечно — мы как-нибудь… это…       Лицо Тору расплылось в улыбке.       — Да, — согласился он, перебив смущённого детектива, — думаю, я не против, сэр.       Рётаро с невероятным облегчением выдохнул — весь воздух покинул его в один фи-ить — и наклонился вперёд, на стол, опирая подбородок на сложенные руки.       — Хорошо, — сказал он, и кивнул на стопку бумаги. — А теперь за работу. И кофе мне заодно сделай.       ***       Сейчас он не уверен, попался ли он тогда в ловушку Адачи, было ли всё это частью его плана.       Он не может принять эту мысль, такое не вынести. (Потому что всё это не могло быть ложью. Потому что первым, что он увидел после аварии, было испуганное лицо Тору, потому что Тору был с ним в больнице днём и ночью, приносил еду и книги, и даже сопровождал в палату Нанако, пока никто не видел.)       И он погружается в воспоминания, чтобы забыть о реальности.       ***       Рётаро проснулся; в комнате слышался лёгкий храп и безостановочно пикали медицинские приборы. Из-за травм было больно двигаться, но ему удалось сесть поудобнее и увидеть, что Тору уснул в кресле рядом с кроватью. В его руке едва держался пустой стаканчик кофе, который, очевидно, не помог остаться бодрым, а на коленях лежала стопка книг и журналов. Парень спал, уронив голову, и его короткая чёлка закрывала лицо.       Рётаро снова лёг на матрас, шипя от боли. Воротник больничной рубашки был тесноват; он закрыл глаза, чувствуя, как наваливается усталость. Нанако была больна, лежала в палате совсем одна, но детектив понимал, что сейчас сил не хватит даже встать. Его торс был одной большой, кровоточащей раной, замотанной бинтами, не дающими легко дышать, а голову будто сжало в тиски.       Рётаро услышал шорох одежды и с усилием открыл глаза — Тору стоял рядом с койкой, смотря куда-то вниз с нечитаемым выражением лица. Но как только он увидел, что детектив очнулся, парень широко улыбнулся и бережно взял влажную руку Рётаро.       — Привет, — мягко сказал он. — Как себя чувствуешь?       — Хуёво, — ответил Рётаро, и смешливая улыбка Тору в ответ на это развеселила его, только вот лицо было покрыто синяками, и смеяться было бы больнее, чем ходить. — Как там Нанако?       — Ей лучше, — сдержанно, успокаивающе заверил Тору — потому что детектив задавал этот вопрос каждый день, и ответ каждый раз был один и тот же. Парень развернулся и подошёл к своему стулу, и Рётаро смог приподнять голову и увидеть его ботинки, стоящие у двери.       — Я тебе принёс кое-что, — сказал Тору, наклонившись над стулом и возвращаясь с вырезкой о спорте из местной газеты, книгой «Путь О-Ча» и коробкой пончиков.       Рётаро взял книгу.       — Я, кажется, видел, что это читал Юу… — отметил он, листая страницы. Через некоторое время он, нахмурившись, закрыл её и уронил на одеяло. — Тору, это книга о проведении традиционных чаепитий.       Парень моргнул и вгляделся в обложку.       — О-ой, точно!       Рётаро издал смешок, но тут же об этом пожалел, когда сквозь тело резанула боль. Смех сменился приступом кашля, после которого детектив вслух спросил сам себя:       — Зачем Юу книга про чаепития?       Тору лишь улыбнулся в ответ и пошёл на выход. Молча завязал ботинки, поглядывая на детектива с задумчивым выражением лица.       — Мне надо идти, — виновато сказал он, — обещал начальнику поработать, пока ты в больнице и всё такое.       Его улыбка мягко сияла, и Рётаро прикусил губу, сдержав просьбу остаться с ним.       — Знаешь? Мне не жаль, — подумав, сказал Адачи, потом повернулся и вышел.       Только после хлопка двери Рётаро осознал, что не до конца понял его слова.       ***       Целый месяц он убеждает себя, что, когда Адачи сказал: «мне не жаль», он имел в виду насчёт нас, наших отношений. Но он в корне ошибается, и теперь знает это, знает абсолютно точно, и забыть это никак не получится.       Не получится забыть, что нежность и доброта Тору — это ложь; и даже мельчайшие детали: улыбки во все тридцать два, забавная болтовня и готовность бежать за кофе в ливень — всё это спектакль, маскарад.       Он не хочет помнить, но не может забыть.       ***       Без понятия, о чём вы.       Что! Н-ну и бред! Мы же знаем, что Наматамэ их туда засунул!       Ничего не знаю! Всё, я занят!       Жестокая реальность сбила Рётаро с ног. Колени сдались и мужчина упал, уронив медсестру вместе с собой; её испуганный крик детектив будто не слышал, уставившись в пол и резко ударив кулаком по истёртому линолеуму. Из груди вырвался мучительный вопль, и он забыл, как дышать; не мог успокоить разогнавшийся пульс. Ладони на холодном полу были будто не его, и сквозь прикрытые, горящие глаза он увидел крупные капли на своих руках.       Это слёзы, он понял, отрешённо, и затем: Я плачу.       Медсестра положила одну руку на его плечо, а второй осторожно приподняла лицо.       — Эй, — резко сказала она, — очнитесь! — и только тогда он понял, что его пытались привести в чувство бог знает сколько времени, — Вы в порядке? Я позову врача…       Рётаро оттолкнул медсестру и, шатаясь, поднялся на ноги, закрыв глаза рукой.       — Я в порядке, — отозвался он, и ещё раз, громче: — Я в порядке! — и пошёл туда, откуда они пришли — куда убежал Тору. Он, наверное, спрятался в какой-нибудь палате, где его не нашли, сидел у окна и ждал Рётаро, хотел объясниться; доказать, что Юу и его друзья всё не так поняли, что его подставили, шантажировали, блять, да что угодно — только не это.       Рётаро почти дошёл до хирургического отделения, когда швы вскрылись и тело пронзила острая боль. Он неожиданно для себя упал на четвереньки, уткнувшись в напольную плитку — дрожавший, уставший и обессилевший. Не успел он встать, как четыре медсестры окружили его, а за ними поспешил и доктор. Его цепко схватили руками в перчатках и осторожно начали поднимать на ноги.       — Успокойтесь, сэр, — сказала медсестра, — всё будет хорошо…       Рётаро бездумно ударил её, сбив с ног, и она, испуганно вскрикнув, рукой схватилась за поражённую щёку. Другие три медсестры навалились на него, но он — в ярости, в бесконтрольном гневе — стряхнул их всех.       — Отпустите! — взревел он, вырываясь из хватки. Боль снова поразила его, но мужчина преодолел её и отступил назад, подняв руки для защиты.       — Не подходите! Не… — Рётаро врезался в тележку и опрокинул лоток со скальпелями. Грохот напугал его, и он чуть не вскрыл себе ногу одним из лезвий, пока пытался встать.       — Не подходите… отойдите от меня…       Всё, что он видел — Тору, их моменты вместе; как он смеялся, смущался, как мокрые волосы облепили лицо, когда он побежал за кофе в ливень. Ему послышалось о-о боже после их первого поцелуя, но его перебило: знаешь, мне не жаль.       — Боже, — едва произнёс Рётаро, и с разбитым сердцем упал в обморок.       ***       Он ничего не помнит из дальнейших событий. Только как проснулся в своей койке, потерянный во времени; сколько прошло часов, дней, да хоть недель — ему было всё равно, перед глазами тогда (и сейчас тоже; он никогда не забудет его) стоял лишь Тору: его паника, дрожащий голос, злее чем когда-либо.       Они держали его здесь, в этой тесной, уныло-белой больнице, до Рождества. Он до сих пор слышит писк приборов у койки, видит лица медсестёр. Рётаро каждый день навещал дочку, и это не дало травмам залечиться: он чувствует боль, когда встаёт с кровати, кости скрипят и трещат.       ***       Он помнит, что слабее всего чувствовал себя в тот день.       Охранник молча провёл детектива по коридору, и они остановились перед последней дверью. Окошко в толстой стальной двери было слишком маленьким, узким, больше похожим на смотровую щель; и охранник посмотрел туда, а потом лениво, безучастно кивнул, показывая заходить.       Пришлось пригнуться, чтобы пройти через дверь. Он смотрел на пол, пока дверь не захлопнулась с отчётливым (финальным — подумалось Рётаро) лязгом. Мужчина поднял глаза, и эмоции переполнили его.       Адачи сидел на койке, спиной к стене, качая ногами, свесив их с жёсткого матраса. Уголки рта криво поползли вверх, но глаза были холодные, злые. Другие.       — Привет, — сказал он.       Рётаро забыл, как дышать; знал, что Адачи это заметил.       — Тору, — бессмысленно обратился он. Чуть не продолжил: пару недель назад у меня был нервный срыв, но благоразумно остановился, и решил опуститься на неудобный стульчик в углу. Спинка больно давила в плечи — потом там будут синяки. Он прокашлялся, облизнул сухие губы и открыл было рот, чтобы заговорить.       — Мне хотелось, — внезапно начал Адачи, — Потому что мне хотелось.       Рётаро замер. Слова застряли в горле.       — Что?       Адачи запрокинул голову назад, к стене.       — Ты собирался спросить «почему», — его слова сочились ядом и цинизмом, — я сразу ответил. Я захотел и я сделал. — Он отвернулся, издав смешок. — Блять. Зря только время на тебя потратил.       Рётаро хотел встать, подойти к Адачи и трясти его, трясти, пока с него не спадёт маска, пока не вернётся прежний Тору. Но детектив застыл и остался на стуле, слыша, как гулко стучит сердце. Он так и сидел, пока Адачи не откинул голову обратно вперёд.       — Я застрелил человека, — сказал он.       Рётаро дёрнулся, но промолчал, и оскалившийся Адачи продолжил:       — Тебе всегда было интересно, да? Почему меня перевели сюда? Я, конечно, пытался отвлечь тебя от этого, — тут он наклонил голову вбок, как птица, — но сейчас нет смысла увиливать.       Адачи прищурился; по усталому, бледному лицу поползли морщины. В тюрьме ему было нелегко.       — Ой, не смотри на меня так. Это была самооборона — честно. Сопляк наставил на меня пушку. Мне надо было защищаться, а?       Он хрипло засмеялся и наигранно пожал плечами.       — Он кричал что-то про спасение своей мамочки. Фе. Надо было это прекращать.       Сердце Рётаро сковало льдом.       — Хватит, — взмолился он, — хватит. — Потом, надтреснутым голосом: «Знаешь, мне не жаль»… — и осёкся, не в силах продолжать.       Адачи злобно сверкнул глазами, ощерившись.       — Ты же не думал, что я про тебя говорю, — издевался он, а потом резко поменял образ на обычный: «О, сэр! Я ни о чём не жалею, я всё для вас сделаю, я люблю вас! А когда вы меня домогались? Лучшее чувство на свете!» — и смеялся, смеялся над тем, как опало лицо детектива, как он весь сжался. — Какой же ты жалкий, наивный идиот.       Рётаро в два шага достиг Адачи, схватил его за воротник, наклонился так, что чувствовал дыхание парня на щеке.       — Не говори так, — вместо угрозы получилась мольба. — Ты лжёшь! — Пожалуйста, пусть это будет ложью.       Адачи лишь поднял брови.       — Я не лгу, — сказал он, проводя обжигающими пальцами по челюсти детектива, — сэр.       Рётаро отпрянул от него, отталкивая от своего лица костлявую кисть. Он шагнул назад, едва стоя на ногах, спиной пятясь к двери, пока Адачи безразлично наблюдал за этим с койки. На полпути к выходу Рётаро остановился, поднял глаза к небу и сделал глубокий вдох.       — Я, — начал было он, но голос подвёл его. Терзаемый болью, он закрыл глаза и немного посмеялся, но вышло похоже на всхлип, и попробовал ещё раз.       Я тебя любил, хотел сказать Рётаро, но сам не ожидая, сказал иное, надломанным шёпотом:       — Я тебя люблю.       Адачи медленно моргнул и ответил:       — А я тебя — нет. — и вызвал охранника, чтобы тот увёл Рётаро.       ***       Больше в памяти ничего нет, всё остальное — как телевизионные помехи, бесформенное и в серых тонах. Он не находит сил смотреть перед собой, сквозь непробиваемое стекло, на молчащего Адачи. Это их последняя встреча, и Рётаро ничего не остаётся, кроме как опустить голову, закрыть глаза и погружаться в воспоминания. ____________       Том Стоппард «Розенкранц и Гильденштерн мертвы» 1966       свет светит, пока есть жизнь; но когда приходит зима твоих дней, темнеет рано. ____________