В рассказе присутствует ненормативная лексика.
— Ты когда-нибудь думал об отношениях между мужчиной и… ещё одним мужчиной?
Отабек странно посмотрел на него, не понимая сказанных им слов, они ведь всё это время были всего-навсего друзьями, как банальное уделение внимания могло привести к такому? Хотя, что он подразумевал под словом «такое»? Влечение или любовь… это ведь всего-лишь вопрос. В то же время, фигурист чувствовал к нему какое-то влечение. Это нельзя было описать словами. Ему просто хотелось схватить парня за руку, когда он уходил к себе в номер, хотелось закричать: «Я не знаю, я не понимаю, что чувствую к тебе! Прошу останься со мной на ночь», но казах был напуган своими же мыслями. «Это ненормально, это же неправильно…», — повторял он раз-за-разом, но всё равно хотел крепко-накрепко сжать Юрия в своих объятиях.
— Хотя знаешь, забей… — Плисецкий пнул какой-то камень у побережья своим кроссовком, рассматривая переливы света луны на воде.
Огорчение проникло в его душу, отбивая поочередно по нервам молоточком. Стало грустно. Вмиг луна перестала быть особенной, а всё только из-за его одного взгляда. Будто Юра стал для него совсем чужим.
— Юрий, просыпайся, пора, ты опаздываешь на такси! — Лилия кричала молодому человеку в трубку, чтобы тот просыпался, но он как назло никак не мог прийти в себя.
Ему ничего не снилось уже давно. Всё чаще посещало странное чувство неполноценности. Когда-то он видел сны очень часто, но быстро их забывал. Можно было бы сослаться на то, что раз фигурист не помнил снов, то значит сейчас они ему также снились, однако ранее было какое-то трепетное ощущение, он бы сказал «осадок», осознание того, что ты что-то видел, но вот только что…?
С прошлой их встречи прошло уже больше года, Бог знает, когда они теперь встретятся… Глупые слова раздавались в голове только при воспоминании его скул и тёмных, мягких волос, на которые Юрий любил смотреть в летние вечера в Казахстане.
— Ты когда-нибудь думал об отношениях между мужчиной и… ещё одним мужчиной?
Что же он ляпнул тогда…
— Встаю, встаю, — он повесил трубку, протерев глаза кулачками, — это же просто такс… блять, я же совсем проспал!
Спешка. Ноги цепляются через друг друга. Нервы, ах, дурацкие нервы, как они сейчас были не нужны. Путались не только ноги, но и мысли. Он не мог нормально осознать что ему нужно сделать сперва. Убрать постель или пойти умыться? Да какая к черту разница?
Канун нового года в России, а Юрий, как дурак бегает по двухкомнатной квартире, ища чистую чёрную рубашку и подтяжки, дай Господи здоровья Лилии, которая приготовила ему их вчера вечером, повесив на стуле. К счастью, он нашёл вещи довольно быстро, положив их на отдельное место, чтобы позже надеть.
— Чёрт, ну почему у меня всегда всё через жопу? — он поднял перед собой верхнюю одежду, которая после времяпровождения в шкафу была сильно помята.
Сердце бешено колотилось. Слёзы чуть не полились из глаз, потому что Плисецкий умудрился не только запихнуть свою черную рубашку вдаль шкафа, предварительно скомкав, но и расчесать бок своими коротенькими ноготками.
— Я же ставил будильник, ставил! — кричал в пустой квартире молодой человек, разрываясь от безнадежности. Такси было обречено ждать этого наглого паренька ещё десять минут, пока на телефон не пришло уведомление.
— Юра, купи, пожалуйста, кукурузы консервированной в супермаркете, нам в салат не хватило.
Парень фыркнул, будто этого и следовало ожидать. Виктор пригласил его провести вместе с Кацуки и другими праздник, но в итоге, как обычно, делает все в самый последний момент. Светловолосый паренек мигом ответил что-то вроде: «Куплю, но будешь должен», зная, что Никифоров забудет обещания спустя пять минут… и Юра побежал в ванную, как будто опаздывая не то, что на такси, а на чёртов сапсан бизнес-класса.
— Лилия, отменим такси, я позже сам закажу, я ничего не успеваю, — парень держал в одной руке телефон, а другой брил небольшую бородку, молясь, чтобы ничего не уронить.
— Плисецкий, говорил мне Яков, что ты та ещё соня… — она промолчала, перехватив дыхание, — к черту, — резко выругалась балерина, — делай, что хочешь, скажу Якову, пусть сам с тебя шкуру сдирает. Ограничь майонез, пожалуйста!
Он облегченно выдохнул, ураган «Лилия» сегодня обошёл его стороной. На конце трубки послышались долгие гудки рассоединения. Он включил музыку, переключил воду на тёплую, моя свои шикарные волосы. Капли воды стекали по белоснежной коже, оставляя короткие влажные следы.
Ему повезло, что он сейчас стоял в одних спортивках, а не в футболке, потому что его безумно раздражал тот факт, что вода затекает во время быстрого мытья волос за шиворот.
Взяв в руки красное полотенце, он взъерошил волосы и посмотрел на себя в зеркало. Небольшой прыщик выскочил сверху, у самого корня волос.
— Ну… держись, сволочь.
Его предсмертные приговоры гнойному прыщику прервал короткий, а следом длинный звонок в дверь. У него чуть глаза на лоб не вылезли…
Так звонил только один человек, и эту манеру он узнает из тысячи. Снова взглянул в зеркало, взял в одну руку полотенце, в другое телефон, напрыскал немного воды на торс и отправился ко входной двери.
— Кто там? — громко и грозно спросил Плисецкий.
Такое родное «я» отозвалось с другой стороны двери, он посмотрел в глазок, надеясь, что его уши не обманывают хозяина… Вставил ключ в замочную скважину, провернул пару раз, дернул ручку. Металлическая дверь отворилась.
— Привет, Юра… — Отабек стоял в своём чёрном пальто, сверху нацеплен шарф в серую клеточку, а на черных, буквально смоляных волосах начали таять хлопья снежинок. Он аккуратно протянул ему букет нарциссов, улыбаясь лишь одним уголком губ.
Взволнованность.
— Здравствуй, Отабек, проходи, уж коль пришёл, — он улыбнулся, когда повернулся к фигуристу спиной. Его почему-то радовал тот факт, что друг до сих пор помнит, какие цветы любимые у Плисецкого.
«Юра вырос», — подметил про себя казах, уж больно давно парень догнал его по росту. Не зря его называли изящной балериной на льду. Его ноги были тонкими, а талия стройная, волосы с которых буквально сейчас можно было выжать три литра воды, потому что он спешил открыть дверь (нет), лежали аккуратно на плечах, закрывая взор на его прекрасную ровную спину.
— Спасибо за цветы, — Плисецкий попытался ответить грубо, но смущение определенно выдавалось в его голосе.
— Я помню, что ты такие любишь, — казах замешкался, — прости, а куда пальто повесить?
— Как не родной, — фыркнул Юрий, отбирая у него верхнюю одежду.
Дурманящие духи ударили своим запахом в лицо. Плисецкий вдохнул их аромат, наслаждаясь. «Блять, что я делаю?», — раздалось у него в голове. Но на самом деле, он не мог смириться с тем, что безумно хотел быть сверху Отабека и целовать его шею, на которой ещё не до конца выветрился одеколон дорогих и слегка горьковатых духов.
— Ужас, не думал, что в Питере так сильно переменится погода, — он присел за стол на кухне, облокачиваясь руками о столешницу.
Милый. Щечки были красными, волосы взъерошены ветром, красивая тёмно-синяя водолазка и в такой же цвет клетчатые брюки. В пару словах: молодой человек был прекрасен.
— Я собирался пить кофе, — Юрий, стоя у плиты, обернулся на друга, ища в его лице что-то особенное, — на тебя варить?
Странно, пять минут назад он бегал, словно собака без поводка, не зная за что первым ухватиться, а сейчас, как ни в чем не бывало, раздраженно и, в то же время, безразлично стоял на кухне без футболки перед парнем, что заставлял бабочек в его животе порхать от одного прикосновения.
— Не стоит, не хочу тебя загружать, садись, поговорим лучше, — Алтын улыбнулся одним краешком губ, заламывая на руках пальцы.
После резкого отъезда Плисецкого из Казахстана он не знал, что делать. Бросаться за ним? Оставить в покое? Что творит этот глупый мальчишка? Зачем он делает это именно с ним? Каждый вечер брюнет невольно вздыхал, рассматривая его лучшие выступления на катке. Вот национальный, вот произвольная на Ростелекоме… Он прекрасен. Словно те цветы, которые он так сильно любит.
— Юрио! — две девушки, относительно среднего роста позвали его в компании Отабека.
— Не дай Боже они нацепят на меня эти гребаные кошачьи ушки, — сказал Юрий с смешком другу и обернулся, ожидая, пока фанатки подойдут.
— Простите, что беспокоим, но… это Вам, — одна из них протянула холст с рисунком, а другая букет нарциссов.
Сердце кольнуло. Ноги будто подкосились, он еле держался на них. Кареглазый парень странно смотрел на Юрия, который всматривался в серединку каждого цветка в букете. По щеке легонько скатилась одна слеза, а казах удивился ещё больше. Что могло заставить такого безразличного и непреклонного человека пустить слезу? Он любил срывать их маме, ставя в вазу наполовину наполненную водой до её прихода.
— Можно ведь…? — Отабек показал девушке на упаковочную бумагу, намекая на то, что ему хотелось бы взглянуть, а она коротко и довольно кивнула.
Полотно было заполнено яркими красками, которые сразу бросились в глаза. Пальцы пробежались по поверхности, рассматривая каждый мазок, сделанный кистью. Малиновый пиджак Юрия, перчатка, что сорвана Отабеком. Они стояли, не осознавая до конца насколько это прекрасно. Губы словно онемели и не хотели шевелиться.
— Мне ещё никто не делал таких подарков… — Юра всхлипнул, так тихо, чтобы никто не подумал ничего лишнего.
Хладнокровный фигурист стоял, вытирая свой вздёрнутый носик рукавом олимпийки. Он крепко обнял двоих девушек, лучезарно улыбнувшись.
— Спасибо… это мои любимые цветы.
Взор молодого человека прошелся по комнате и только сейчас он заметил, что эта самая картина, но уже в роскошной золотистой раме, весит над кухонным прозрачным столиком.
— Отабек, я пойду футболку надену, неудобно как-то, — Юра делал вид, что ему стыдно, хотя была бы его воля…
— Погоди, — он ухватил его за запястье, не желая отпускать, а щеки Юрио сразу вспыхнули ярким румянцем.
Наконец, он сделал это.
— Боже, да ты замёрз! — Плисецкий потрогал концы его длинных пальцев, — Отабек, твою мать, ты какого хера перчатки не носишь? Не видишь что ли какая погода за окном? Или прогноз погоды не смотрел?
Он стоял и отчитывал его как маленького ребенка, ставя попутно чайник на плиту, чтобы заварить крепкий зеленый чай. Тем временем, Отабек уже не сидел, а стоял ровным счетом сзади него.
— Дурак, как таких, как ты только земля… — Юра повернулся и неожиданно вздрогнул от взгляда казаха.
Карие радужки сливались практически с зрачком, солнце проникало сквозь окно, заставляя бегать по его лицу красивых солнечных зайчиков.
— Помнишь, ты когда-то спросил у меня про отношения между парнями? — вопрос был задан сухо, но в душе всё сразу перевернулось от мысли, что если не в эту самую минуту, то когда?
— К чему ты это сейчас? — Юра блеснул глазами.
Брюнет подошёл довольно близко к его лицу. Одна рука была опущена на поясницу, а другой он гладил его бархатную щечку, такую мягкую, как у ребенка.
Совесть грызла. Он видел его по уши влюбленный взгляд… видел, как россиянин часто отводил взгляд в сторону или наоборот, смотрел ему в глаза, пока тот что-то бурно рассказывал. Глаза его выдавали.
Отабек молчал год. Ни привета, ни ответа, а сейчас так запросто явился и думает, что ему будут рады? Впрочем, он будет не удивлён, если Юра откажет ему, ведь на его месте — поступил бы так же.
— Прости, Юрочка, я так долго думал над этим, я так долго тебя мучал, — он расстроился, опуская взгляд куда-то в сторону, уже несмотря в эти голубые, полные отчаяния, глаза.
Парень так любил, когда бархатный голос друга называл его нежно «Юрочка», но сейчас Плисецкий хотел не то, чтобы расплакаться от этого, а разреветься.
Он тоже опустил глаза вниз, рассматривая паркет, постеленный в кухне совсем недавно.
— Каждый вечер я заходил в социальные сети, смотрел на тебя и думал насколько ты прекрасен, но просто не мог написать. Твои волосы настолько мягкие, что мне безумно хотелось зарыться своими пальцами в них, оттягивая каждую прядь поочередно, — Отабек сглотнул подступающий ком к горлу, — мне так хотелось просто лечь с тобой на кровати, крепко обнять и не отпускать, посмотреть на твою улыбку, на то, как тебя раздражает Никифоров… Юрочка, я…
Мягкие губы накрыли его потрескавшиеся от мороза. Плисецкий притянул его к себе, обнимая слишком крепко, всхлипывая от переполнения чувств. Целоваться россиянин толком не умел, но от мысли, что его первый поцелуй случился именно с Алтыном бросало в жар. Он все не решался на нечто большее, так что Отабек повёл его за собой в спальню и усадил на руки.
— Пожалуйста, не останавливайся… — Плисецкий поёрзал, сидя у него на коленях, — я слишком долго ждал этого.
Отабек снова прильнул к его губам. Так аккуратно он никогда не целовался, будто стараясь отточить какой-то узор своим языком, будто опасаясь побега принцессы из замка. На вкус Юрий был как зубная паста, что ни капельки его не удивило. Брюнет снял с запястья небольшую резинку и завязал светловолосому Юрию волосы в небольшой хвостик.
— Я тебе потом сделаю укладку, просто пока посиди так, — он шепнул ему это прямо в ухо, наблюдая как по рукам фигуриста пробежались мурашки, заставляя светленькие волосики на руках встать дыбом, — Ты прекрасен с собранными волосами.
— Снимай, — Юрий махнул на его тёмно-синюю водолазку.
Практически вся одежда вмиг была повалена на пол.
«Что же мы творим?», — подумали оба, но их было уже не остановить.
Юрий наклонился к шее Отабека, прикусывая нежную кожу, оставляя на ней багровые следы. Вся комната резко вокруг наполнилась приятным ароматом одеколона номер пять, которым казах, по мыслям Юры, вероятно, мылся… но его мечта сбылась.
Смутно верилось, что это не сон, особенно сидя сверху любимого парня, касаясь своими губами его горькой шеи.
— Ты очень вкусно пахнешь, — в один голос сказали фигуристы, тут же засмеявшись.
— Юра?
— Да? — Плисецкий всё еще сидел на Алтыне, с таким невозмутимым взглядом, будто так и надо было.
— У нас ещё будет время на что-то большее, а пока… — кареглазый парень поставил четыре засоса на белой коже россиянина, попутно зализывая свои шалости, — Пусть все увидят, что мы с тобой были вместе.
А ведь и правда, теперь у них вдвоём на шеях были багровые пятна, которые отчетливо можно было увидеть аж с Марса.
— Извини, но… — Юра попытался что-то сказать, но друг его перебил.
— Мы больше не будем друзьями, но и ярлыка «знакомые» — не выдержу, так что выбирай.
Парень рассмеялся, так бархатно и тихо, но для Отабека голос раздался внутри головы. «С чего ты смеешься? Неужели…», — он даже не успел развить дальнейший сюжет в голове.
— Дурак, я был влюблен в тебя ещё с лагеря юниоров, — он взял его лицо в свои крохотные ручки.
Брюнет улыбнулся. Ему не хватало такого счастливого, полного жизни Плисецкого.
— Знаешь, сейчас понял, что очень сильно привязался к тебе, — фигурист погладил Юрия по ещё влажным волосам, — Я люблю тебя.
