Небо да золото

      У Кина в глазах застыло искрящееся золото, у Йена – небо летнее, голубое, под паутиной тёмных веток-прожилок.       У Кина в густых волосах чёрный шоколад, у Йена – агатовые пряди, обрамлённые перьями.       У Йена рога бараньи, кручёные, две пары – крупные верхние и поменьше, из висков тянутся, голову венком обхватывают, и тело совсем не человеческое. Кожа бледная, как у мертвеца, тонкая. Крылья за спиной, согнутые, ухоженные, летать он умеет по-настоящему. Над парусами вороном в рассвете или на охоту в лес, когда возвращается в родной город.       Йен на ворона похож. Дикого, молодого, сильного, рогатого почему-то, с узловатыми пальцами, как у старого крепкого дерева, когтями на руках и вечно с шаром в объятиях – Кин его нигде кроме трюма не видел, пока тот хотя бы похож на человека. Шар хрустальный, чистый, прозрачный, размером с крупный корень репы, в руках у беса всегда с дымной пеленой каких-то картин. Бес этот его обычно прячет, к груди жмёт (не холодно ли?), Кин видел там изображённую руку, мужскую, кажется, и улыбку девичью однажды. С губами тонкими, поджатыми, словно держащими случайную радость там, за зубами. Йен рассказывал, что это воспоминания.       Кин узнаёт, что Йен вороном к полнолунию становиться, а в новолуние – почти человеком, только рога никуда не деваются. Вороные перья в пыль обращаются за время цикла, глаза из чёрных птичьих в те голубые, человечные, которые Кина и влекут. Необычному верить хочется, узнать поближе, послушать о высоких горах и зелёных долинах, где тот бывал. Подняться с ним над зеленью хвойных лесов.       Кин часто про Йена думает. А тот – про этого. Только некогда воронам с людьми возиться. У Йена мысли всегда в другом месте – то ли в противоположном тёмном углу, то ли далеко, глубоко в море, в слоях скал, в тяжести покрова песка, или под сводом ночного неба – в самих облаках, объятиях ваты, мягкости и влаги, и глубоко в себе иногда бывают, сети ставят, ловят что-то, кажется, даже будущее предсказывают.       Удивительный он, этот бес. Голос хриплый, рычащий, совсем не подходит кому-то пернатому, да лучшим он кажется. Ропот, гудение дивное это, не верится, что так может звучать такое живое и сказочное, не горный водопад, не эхо в каньоне.       Кину опостылело Йена искать по углам корабля, так криводушный сам его нашёл. Щедрость невиданная, только лучше бы в другой раз, наверное. Кин уснул, сидя на ступенях юта, почти у самого фальшборта, пряча лицо в сложенных на коленях руках. Дышит глубоко, мерно, плечи спрятаны под накинутым кое-как однобортным плащом, тяжёлый он, зато от холода плечи спасает. Смерклось давно, судно временно в порту Энузы, никого вокруг.       Ворон не знает, почему человек здесь, на палубе, а не у себя в каюте. Ворон садиться на корточки перед ним. Смотрит несколько мгновений внимающим взглядом куда-то в гущу волос, а потом ловит ещё сонный взгляд. Тянет уголки губ по щекам, являя бескровную ухмылку, наклоняет голову и щурит ясные глаза. У него под рогами ещё по паре перьев и на шее сзади мягкой гладью, а длинные пряди на спину скинуты, кажутся настоящими чёрными змеями под мраком.       Человек смотрит на ворона рассеянно, замирает, вздыхает шумно. Секунда. Две.       У Кина в глазах застыло искрящееся золото, у Йена – небо летнее, голубое, под паутиной тёмных веток-прожилок. Рога бараньи, кручёные, две пары. Йен на ворона похож.       Кин часто про Йена думает. А тот – про этого. Теперь у ворона много времени на людей. Теперь у Йена мысли только здесь. Углов нет, рядом только сонный Кин и небо большое над головой, луны совсем не видно, даже за облаками её не будет – ветер-странник на ухо нашептал, сегодня ночью новолуние. Ресницы угольные вздрагивают, мерцает звезда одна над ними.       «И у человека в глазах звёзды, » – думает Йен, а бледные руки с холодными пальцами тянуться к лицу напротив, чашей накрывая щёки.