Ромашки и никотин

Имена в газетах кажутся абстрактными и далекими, и, хотя изрядно пугают, все равно не дают осознания того, как близко на самом деле подступила опасность и как близко сама смерть. Лили никогда не понимала, что ее мир уже разрушен до основания, и что дальше будет все только хуже. Скрытая за толстыми стенами Хогвартса, она ежедневно слышит смех, видит улыбки и блеск счастливых глаз, ощущает беспечную в своей непосредственности среду школы, и не может представить, что в какой-то сотне миль от нее может уже идти настоящая война. Для нее это все еще просто слова: жуткие слова, но ничего больше. Нельзя понять, что такое боль, ни разу не прикоснувшись к ней. Лили Эванс видит высокую фигуру Сириуса Блэка, прислонившуюся к стене подле витражного окна в пустом коридоре, и на секунду замирает, не понимая, что не так. А Сириус стоит, глядя в окно, и курит. Так по-маггловски, так тихо, словно это и не он сам. Совершенно один. Она подходит к нему, желая отчитать за курение в стенах замка, но однокурсник просто разворачивается к ней, и староста забывает, что хотела сказать еще секунду назад. — Скоро все изменится, Эванс, — говорит он непривычно серьезно, непривычно тихо, непривычно прямо глядя в глаза. И Лили чувствует, как по ее рукам бегут мурашки. — Изменится? — переспрашивает она, рассеянно отмечая про себя, что не помнит, когда последний раз говорила с ним вот так вот, спокойно. — Но как? — Я не знаю, — он отворачивается, снова глядя в окно, а затем быстрым движением тушит сигарету прямо о мраморный подоконник. — И поэтому и боюсь. И быстро уходит, обдав девушку запахом никотина и терпкого мужского одеколона. А она стоит еще несколько минут, не двигаясь, а внутри нее звенят, растекаясь по венам, его слова, отравляя кровь и сердце. Скоро все изменится. А вечером Лили видит Сириуса в гостиной, как всегда окруженного шумной толпой друзей, приятелей и поклонниц, и не может понять, действительно ли этот тот самый юноша, который курил в пустом коридоре в звенящей тишине одиночества, или же ей все привиделось. Черные глаза Блэка на секунду встречаются с ее, и староста поспешно отворачивается, настолько поспешно, что рыжие волосы веером взмывают вверх. Она прячется на диване в темном углу, сидя спиной к хохочущим Мародерам, и буквально въедается в старые страницы библиотечной книжки об оборотнях, которую ей зачем-то дал Северус. Она старается не слушать, как балагурит Блэк, как хохочет, наверняка утирая глаза от смеха, Петтигрю, не хочет видеть Поттера и Люпина, которые тоже там. Хочет скрыться и спрятаться. И почему-то никак не может заставить себя встать и дойти до спальни, где сейчас никого и звенит тишина. Поттер плюхается рядом с ней на диван так легко и непринужденно, будто в этом нет ничего такого. Лили сразу становится тесно, хотя он практически и не касается ее. Только локтем едва задевает ее локоть. Она поспешно отдергивает его. Парень, кажется, нервничает, поскольку он аж дважды запускает пятерню себе в волосы, а Эванс считает про себя до тридцати, чтобы выдержать паузу, а затем встать и уйти в комнату, сославшись на поздний час. — Вот же чудной Бродяга. Весь день пропадал невесть где, а сейчас появился, словно ни в чем не бывало, — наконец-то говорит Джеймс, и Лили вынуждена опустить книгу на колени, отрываясь от нее. Почему-то совсем нет сил на скандал. — Бродяга? — она поворачивается к однокурснику, и тот в третий раз запускает руку в волосы, от чего они буквально становятся дыбом. Будь это кто-то другой, она решила бы, что он и правда переживает. — Сириус, мы с парнями так зовем его, — поясняет Поттер, и девушка запоздало припоминает их клички. — Питер — это Хвост, Ремус — Лунатик, Сириус — Бродяга, а я — Сохатый. — Понятно, — она хочет завершить разговор и скорее уйти, но у него, кажется, другие планы. — Кстати, Эванс, — ей кажется, что она больше не слышит лающего смеха Блэка. — В это воскресенье поход в Хогсмид. Я подумал, может, ты сходишь со мной? В его словах нет привычной раздражающей самоуверенности, он не кричит их через весь зал, и староста выслушивает их до конца, не перебивая. Кажется, это обнадеживает юношу. — Прости, — она кривит губы в улыбке. — Вряд ли получится. И она говорит не только об этом свидании. Джеймс выдыхает, его плечи опускаются, и он снова запускает руку в волосы — что за дурацкая привычка! А Лили отчего-то стыдно. Она поспешно встает, и, скомкано прощаясь, вылетает из гостиной прочь. На долю секунды она видит Сириуса, который неотрывно смотрит на них с Поттером, серьезный, как и тогда, в коридоре, и видит в его глазах, кажется, осуждение. И волосы Блэка лежат аккуратно, а не торчат во все стороны. Почему-то это вызывает новый приступ накатывающей тошноты. Она бродит по нижним этажам школы, смотрит на серебряные в лунном свете деревья внутреннего дворика, на цветные пятна витражей, и почему-то ее желудок сжимается от страха, будто что-то страшное случилось или вот-вот непременно случится, что-то действительно ужасное, неотвратимое и беспощадное. Что-то такое же непоколебимое, как лунный свет. Лили замирает около окна и смотрит на полумесяц, который через три-четыре дня станет уже полной луной: почему-то ее бьет озноб, хотя, вроде бы, мантия греет достаточно, чтобы не мерзнуть. — Скоро все изменится, — еле слышно шепчет она, и луна ей согласно кивает. Скоро-скоро. Утром она обнаруживает забытую вечером на диване книжку у себя на тумбочке, а рядом букетик ромашек. И то, и другое почему-то пахнут чем-то похожим на корицу и темный шоколад. Эванс решительно сует книгу в сумку и спускается вниз, где чуть было не сталкивается нос к носу с Поттером и его дружками: она чуть было не падает, уловив запах шоколада и корицы. Книжку она в тот же день, дочитав едва ли до середины, возвращает Северусу. Ромашки спускает в унитаз.

***

А все остается, как и было, только Ремус почему-то пропадает на несколько дней, а когда возвращается в Башню, он весь в синяках, ссадинах и порезах. Выглядит он просто ужасно. Уже почти ночь, и даже стареющая луна дремлет, с головой укрывшись одеялом ночных облаков, и во всей башне Гриффиндора не спят, кажется, только Мародеры и она сама. Эванс подскакивает, в ужасе глядя на однокурсника, а тот сконфуженно прячет глаза, словно нашкодивший ребенок. Лили требует, чтобы ее коллега тот же час уселся в кресло, бежит за аптечкой, а потом сидит у дивана на коленях и меняет ему повязки и промывает раны. В этом нет нужды, потому что он, скорее всего, только что от мадам Помфри, но у Люпина нет сил спорить, и он устало морщится, когда перекись — привычки у старосты все равно маггловские — щиплет рваный порез на левой руке. А у нее глаза щиплет. И на руку парню не только перекись капает, но еще и слезы. Поттер стоит за спиной, сжимает и разжимает кулаки, молчит непривычно, и Лили старается не оборачиваться, потому что буквально чувствует его прожигающий взгляд на своем затылке. Завязав последний узелок и закрепив пластырь на щеке, она молча убирает все снова в аптечку, а затем вдруг порывисто обнимает Ремуса. Северус-то ведь многозначительно подмигивал, когда давал книгу, и советовал «вдуматься и увидеть правду». Чертов козел, а! Она-то действительно решила, что он хотел помириться, и поэтому дал ей очень редкий том из семейной библиотеки кого-то из его слизеринских дружков. А, оказывается, он всего-то хотел «открыть ей глаза на ее друзей». Дурак. Разве это могло что-то поменять? Лили обнимает Ремуса, и тот, кажется, не сразу понимает, что происходит, и приходит в себя только тогда, когда она уже отстраняется. — Я все знаю, — шепчет она, и улыбается. В глазах оборотня животный испуг, словно он собственная тень, загнанная волком в угол, но Лили улыбается, и он улыбается в ответ. Осторожно, словно ступая на хрупкий лед. — Не боишься? — тихо спрашивает он, и она качает в ответ головой. — Я боюсь получить «выше ожидаемого» по зельеварению. Тебя? Нет. — Спасибо, — шепчет Ремус, и девушка поднимается на ноги, невольно задевая плечом Поттера. Поттера? Нет, Блэка. Он глядит на нее прищурившись, и она поспешно выходит из гостиной прочь, совсем забывая, что хотела уже идти спать. Ее снова застигает врасплох бессонница.

***

Вроде все как обычно, и ничего не меняется. Та же шумная кутерьма, та же жизнь, те же улыбки и шутки, встречи с друзьями и возлюбленными, а главная беда — зачет по Чарам. Вот только Ремус — оборотень, его друзья, скорее всего, анимаги, а Северус, похоже, скоро примет Черную Метку. Лили все чаще скрывается в тайных проходах и коридорах, когда видит его, а он, напротив, кажется, только и ищет встречи. Девушка поджимает бледные губы и хмурит рыжие брови, ускоряя шаг, когда Снейп окликает ее в коридорах. Когда окликает Поттер — тоже. Замок кажется ей лабиринтом, где из-за каждого угла может выскочить кто-нибудь, и Эванс все чаще ходит безлюдными путями, где ее шанс встретить кого-то чуть меньше нуля. Алиса за обедом без умолку трещит об их с Фрэнком любви, Мэри несет какую-то чушь про патентованные чары для списывания, которые продает какой-то шарлатан в Хогсмиде, а Эмма Уоллер с пятого курса вздыхает, глядя на Поттера, и мечтательно ставит локоть в мисочку с джемом. Стол Гриффиндора хохочет, Эмма краснеет, а Джеймс великодушно магией чистит ее рукав. Девушка краснеет еще и больше и, кажется, готова упасть в обморок. Лили поспешно встает, торопится поскорее покинуть зал, чтобы разборки с потерявшей чувства влюбленной девицей стали не ее проблемами. А на выходе, за самым поворотом, ее ловит Снейп. — Пойми, он очень опасен, он чуть не убил меня, — твердит он в шестой или седьмой раз, и староста тихо сатанеет, потому что от слизеринца за версту несет сушеными лапками лягушек, а его волосы сальными прядями падают на лоб. Раньше она не обращала на это внимание, кажется, вообще не замечала, если точнее. А сейчас это выводит ее из себя. — Если что-то и убьет тебя, то только змея собственного факультета, — она сбрасывает руку бывшего друга, которая цепляется за ее собственную. — Ремус мой друг, и я верю ему, кем бы он ни был. — Как ты не понимаешь! — он снова хватает ее за предплечья, а Лили слышатся гулкие шаги где-то слева, за изгибом коридора. — Он опасен! — Ты тоже опасен, — этим тоном можно было бы заморозить мировой океан. — И я не боюсь его. Она смотрит ему в глаза твердым взглядом, крепко сжав челюсти, и Северус решается на фол последней надежды. Он тянется к ней и целует. Его губы тонкие и холодные, да и сам он ледяной, словно рыба: Лили как-то запоздало вдруг припоминает, что ее друг всегда мерз и из-за этого носил свитер матери. Гриффиндорка всем телом дергается назад, отстраняясь, и Снейп распахивает глубоко посаженные глаза, с каким-то маниакальным блеском смотрит на девушку, а затем снова тянется к ней, но замирает на полпути, потому что чужая рука крепко хватает его за воротник, оттаскивая. Эванс трет предплечья, словно это может как-то помочь избавиться от ощущения его рук. Хочется немедленно, прямо тут, сорвать с себя кожу вместе с одеждой. — Ты, слизняк, — голос Поттера дрожит от ярости, и они так и замирают, все пятеро: Сириус, который держит Северуса за шкирку, и Питер с Ремусом, которые держат Джеймса шагах в пяти. Теперь-то Эванс наконец-то понимает, почему слизеринцу попросту не врезали, чтобы оторвать от нее: Мародеры просто не подпустили Поттера близко. — Ничего страшного, ребята, — она расправляет плечи, поднимает голову и улыбается. — Он ничего не сделал мне, — делает несколько шагов вперед, оказываясь точно между Джеймсом и Северусом. Сириус крепче хватает последнего. Питер, кажется, левой рукой колдует, стараясь наложить чары и в случае чего удержать друга при помощи волшебства. Лили разворачивается к Снейпу и ее улыбка становится обоюдоострой. Она не говорит, шепчет, и он этого шепота впору мурашкам побежать по спине. — И тебя я тоже не боюсь, Сев. Она несколько секунд смотрит в его глаза, темные-темные, но не ощущает ничего, кроме отвращения. Таким его видели ее однокурсники? Она первой разрывает зрительный контакт и разворачивается, подходя к Джеймсу. Тот тяжело дышит, его всего трясет, и Ремус, кажется, готов при необходимости шарахнуть его чем-нибудь боевым. Во избежание кровопролития. — Эванс, — хрипит он, и Лили снова улыбается, на этот раз куда мягче. Его плечи расслабляются, и он прекращает попытки вырваться из цепких рук товарищей. — Со мной все хорошо, — она говорит это громко, чтобы слышали все. — Не нужно встревать в наши личные разборки, мы все уже обговорили и выяснили. Кажется, Поттер что-то хочет возразить, но она смотрит на него, и в конце концов он сдается, покорно кивая. Эванс улыбается уголком губ и быстро скрывается в сети коридоров и лесенок, ведущих наверх, в сторону пятого этажа и перехода к крылу Пуффендуя. Только на втором этаже она позволяет себе сгорбиться, вжать голову в плечи и горько-горько разрыдаться. Первый поцелуй, подумать только… Противно. Запах темного шоколада с корицей, сушеных лягушачьих лапок и терпкого одеколона вмешиваются вместе, дурят голову, вертят, выкручивают нервы, и Лили не выдерживает. Ее вырывает прямо на пол безлюдной анфилады. Сил не остается. Безумно хочется курить. А на следующий день за завтраком она видит, что скула у Снейпа все-таки разбита. И почему-то ей его ни капельки не жаль, только обидно, что разбил ее кто-то другой. И война все еще кажется чем-то очень далеким и эфемерным.

***

Ничего не меняется, правда. Просто Ремус — оборотень, его друзья — анимаги, а Северус, вероятно, вот-вот примет Метку. И Лили улыбается непринужденно, словно ничего не случилось, игнорирует взгляды всех пятерых и с гордо поднятой головой проходит мимо, вот только, кажется, когда-нибудь кто-то из них коснется нее, и ее стошнит прямо на глазах у всех. Все хорошо, правда. Просто Мародеры — звери, а Снейп и того хуже — монстр, но только что это меняет, ведь Лили Эванс — староста факультета Гриффиндор и не должна бояться такой ерунды. Не должна ведь, правда? А все равно боится. Сама не зная, чего: Ремуса ли с его печальными глазами, Джеймса, который смотрит так влюбленно, что истолковать неверно уже нельзя, Питера, который вообще кажется тенью, Северуса, который выглядит так затравленно, что впору бы пожалеть, вот только не выходит. Думать о нем не хочется. Видеть его не хочется. Хочется самой кулаком врезать, чтобы костяшки заболели, а на зеленый галстук закапала кровь. А о Сириусе думать вообще невозможно невыносимо. Это он прятал правую руку под стол в то утро, когда левая скула Снейпа была разбита. Звери и монстры. Чудовища под подушкой и в платяном шкафу. А ромашки на тумбочке появляются каждое утро, и соседки по комнате переглядываются, хихикая, но спасибо, что хоть молчат и ничего не говорят. Цветы пахнут шоколадом. Как только соседки убегают на завтрак, Лили безжалостно спускает букетики в унитаз. Раньше ромашки были ее любимыми цветами. Теперь — нет. В четверг от Петуньи внезапно приходит письмо. Оно сумбурное, а почерк скачет, словно писали его в шторм на борту яхты. Петунья была пьяна. Петунья была адски пьяна. «Дорогая Лили», пишет Петунья. «Я очень скучаю по тебе», пишет Петунья. «Мне не хватает тебя», пишет Петунья. Буквы пляшут, складываясь в слова и фразы. Петунья пишет, что ненавидит себя, что ненавидит свою жизнь и ненавидит сестру за то, что не может ее ненавидеть так самозабвенно, как ненавидит все остальное. Что она не хочет замуж, а хочет на поп-концерт в Лондон. Что ее любимая зеленая юбка в стирке, а надеть синюю она не может, потому что Вернон считает ее слишком короткой. Что она всего на одну ладонь выше колен. Что Дадли — самое тупое имя для ребенка, которое только можно выдумать, и что ей гораздо больше нравится Генри или Гарри. Что она обязательно что-нибудь придумает, а на Рождество они с Лили обязательно поедут в центр Лондона, где накупят красивых шмоток и напьются глинтвейна, а потом будут встречать салют на площади перед Биг Беном. Лили очень хочет глинтвейна и красивого салюта. Но Лили знает, что Рождество сестра встретит с родителями Вернона. Что утром Петунья протрезвеет, и что снова будет ненавидеть ее так самозабвенно, как того желает. Лили прячет письмо в тумбочку, надеясь не доставать его так долго, как возможно, запирает ящик на замок и припечатывает заклинанием, а потом задергивает полог, чтобы никто-никто не тревожил ее. Она всю ночь сидит вот так, без света, глядя прямо перед собой, а в половину шестого слышит легкий скрип — не поймешь, окна или двери — и тихие шаги. Полог шевелится от касания рукой, словно кто-то хочет отдернуть его, но в конце концов все уходит: и рука, и шаги, и люди. Остается только тишина. Утром на тумбочке рядом с традиционным уже букетом ромашек лежит маленькая карамелька в желтой обертке. И девушке хочется спустить в унитаз и то, и другое, что она и порывается сделать, хотя соседки еще даже не ушли, и она уже тянется к тумбочке, когда в нос вдруг ударяет терпкий мужской запах. Эванс усмехается себе под нос: это ж сколько надо было проносить конфету в кармане мантии, чтобы она так пропахла? Она колеблется. В унитаз отправляется только букет из ромашек с запахом шоколада, а карамелька ложится на самое дно тумбочки рядом с письмом. Само письмо, кстати, скоро становится совсем потрепанным и прохудившимся на сгибах. Лили не может перестать читать его. А через полторы недели приходит аккуратная карточка с двумя обручальными кольцами, где сообщается о помолвке Петуньи Эванс и Вернона Дурсля. О свадьбе пока не идет и речи, и в этом нет ничего странного: Туни нет и девятнадцати. Курить охота.

***

Война кажется чем-то далеким и ненастоящим, чем-то призрачным, и, как и всякий призрак, она появляется внезапно. Резко и неожиданно. Прямо за завтраком. Эмма Уоллер трещит без умолку, рассказывая что-то подружкам, поминутно по привычке оборачиваясь в ту сторону, где обычно сидит Лиззи Браун, ее лучшая подружка. Лиззи сейчас у родителей, в Глазго, у них семейное торжество, и девушку отпустили на несколько дней из школы. Эмма трещит без умолку, что, когда Лиззи вернется, она привезет новое платье. Лиззи не возвращается. В газете в списке имен семь фамилий «Браун». Война впервые проводит костлявыми пальцами по щеке Лили. Эмма хлопает глазами, словно не веря, что все это взаправду, а затем бледнеет, словно она сама и есть смерть. Желтоватые блондинистые кудри кажутся темными на фоне ее лица. В Большом Зале, таком шумном, воцаряется необыкновенная тишина: словно волна она прокатывается от стола Гриффиндора, и замолкают все, даже малыши-пуффендуйцы, даже слизеринцы, даже призраки у стены. А у Эммы дрожит губа. — Нет, — шепчет она, — нет-нет-нет. — И срывается на крик, переходящий чуть ли не в визг. — Нет!!! Этого не может быть, это ошибка! Этого не может быть! Она оглядывается по сторонам, пытливо всматриваясь в лица однокурсников и знакомых, и все прячут глаза, отводят взгляд. Эмма вскакивает, чуть не опрокидывая скамью. — Нет, это невозможно, — ее голос сиплый, а по щекам катятся слезы. — Это ошибка… Это не просто не может быть так, это нечестно! Мы только вчера же обсуждали с ней, как пойдем на Рождественский Бал, и какое платье она привезет из дома… Ее голос не обрывается, но просто стихает, и она еще несколько минут беззвучно шевелит губами, а потом вдруг замолкает, и все ее тело сотрясает крупная дрожь. Из глотки Уоллер вырывается вой, нечеловеческий вопль, и она бросается к выходу из зала, даже не пытаясь утереть слезы. — Эмма! — Лили вскакивает и бросается следом, однако через несколько минут теряет ее в лабиринтах школы, и останавливается посреди коридора, упираясь ладонями в колени и тяжело дыша. Смерть тихонько скребется когтями о витражные окна, бьется вместе с ветром и дождем внутрь, и Эванс вдруг становится ужасно зябко и холодно. Она прислоняется к стене, кутается плотнее в тонкую вязаную кофточку и по стене сползает на пол, не беспокоясь о том, что может простыть. По щекам катятся слезы. Хохотушка Лиззи Браун была такой веселой, такой заводной. Такой живой… Она была еще младше, чем Лили, и всегда хотела стать спортивным колдокорреспондентом. Три дня назад она прыгала от счастья и кричала на всю башню, что какой-то когтевранец с пятого курса пригласил ее на Рождественский бал. А теперь Лиззи попросту нет. Эванс встает через силу, и спину ломит так, будто ее долго и методично били ногами. Сердце уже почти не болит. Только бьется раз через раз. Она пошатываясь бредет к башне, а за окном насмешливо светит солнце, и Лили вдруг берет злость: как смеет оно светить в такой день? Хочется выключить его к чертям. Или лучше взорвать. Чтобы огонь опалил волосы и на секунду дал облегчение. Несмотря на воскресный день, все гриффиндорцы сидят в башне. Они напуганы, они расстроены, и Лили тоже разбита и ужасно напугана, потому что она, как и все, любила Лиззи, пусть и называла ее иногда, ворча на шум в общей комнате, пустоголовой тарахтелкой. Война и смерть молчаливыми сестрами стоят по обе стены гостиной факультета, которая сейчас кажется аляповато-яркой, неуместной. Кровавой. Чарити, однокурсница Лиззи, тихонько плачет в дальнем углу, а у Лили плывет в глазах, и она тяжело приваливается к стене, в каких-то дюймах от Смерти, так близко, что можно различить ее дыхание. Гриффиндорцы теснятся в общей комнате, и староста вдруг видит в них не напуганных детей, какими они были еще час назад, в Большом Зале. Удивительно. Как быстро все они вмиг повзрослели… — Эванс, — она чувствует руку на своем предплечье, и ей не надо поворачиваться, чтобы узнать, кто стоит за ее спиной. Она и так чувствует его. — Я в порядке, Поттер, — она разворачивается, освобождаясь, и видит перед собой Мародеров, всех четверых, непривычно серьезных. — Какое там в порядке, Эванс. Мы все не в порядке, — Сириус болезненно морщится, бледный, и его лицо вдруг напоминает Лили греческую мраморную маску. Такое же точеное, тонкое, надрывно бесстрастное. Вот-вот разлетится в каменную крошку от того, что за ним кроется. — Ты нашла Эмму? — Ремус хмурится, и девушка не сразу понимает, о чем он спрашивает, потому что выражение лица Сириуса — то самое, как тогда, в коридоре. Два Блэка, двое, живущих в ее голове, соединяются в одного. Одного, такого сложного в своей многогранности, своей боли, своей собачьей преданности, никотине, терпком одеколоне… Лили задыхается. — Я не догнала ее, не смогла найти… — она опускает голову, пряча лицо, не желая смотреть на тех, кто стоит перед ней. Боится, сама не зная, чего. Что она?.. Что ее?.. — Мы можем помочь найти ее, — Джеймс переглядывается с Ремусом и Питером, кивая им, а Сириус смотрит, не отрываясь, на занавес рыжих волос. Чувствует, словно он — это не он. В Лили прорастает горе. Девушка отпускает мысли, и они закручиваются, словно водоворот, словно смерч, словно торнадо. Сегодня Лиззи мертва, и следующим может стать кто угодно, шепчет на ухо Война, и слезы все-таки прорываются, потому что так близко ее еще не было. Следующим может стать кто угодно, хоть она, хоть наивная Эмма, буквально любой. — Иди к ней, Поттер, — шепчет она тихо, и юноша замирает, не понимая. — Что ты имеешь в виду? — он хмурится, запуская руку в волосы, и она хоть не видит этого, но знает, что это так. — Иди к Эмме, Джеймс, — повторяет Лили, поднимая глаза с застывшими в них слезами, и гриффиндорец, кажется, хочет броситься к ней, утешить, поддержать, но взгляд Лили не плачет, он молит, и Поттер замирает на месте. Только сердце стучит-стучит… — Ей сейчас больнее, чем всем нам, Джеймс, ей нужен кто-то рядом. — Почему… я? — он хрипит, ослабляя галстук, заранее зная ответ и страшась его. — Она любит тебя, — контрольный в голову. Лили щурится, глядя в лицо однокурсника, и тот с полминуты смотрит в ответ, однако отводит взгляд, покорный. — Хорошо, — он снова дергает за воротник, словно тот душит его, и разворачивается, уходя. Нестерпимо… — Джеймс! — она окликает его, и он поворачивается, с каким-то мучительно тягучим выражением лица глядя на нее. — Ромашки?.. — Ромашки, — печально улыбается он, словно признаваясь в чем-то. Ромашки… Любит, не любит, плюнет, поцелует. — Не стоит больше, — она поджимает губы, молчаливо прося прощение за то, что она просит, и речь здесь не только о глупых букетиках с запахом человека. Речь совсем о другом. — Ладно, — едва слышно произносит он, кивая, и Лили не знает, ответом на какой вопрос это прозвучало. Поттер поспешно выскакивает прочь, в холодные коридоры школы, освещенные таким неуместным в этот день солнцем. Лили устало прикрывает глаза, прислоняясь спиной к холодной стене, спрятанной за кроваво-алой драпировкой. Хочется сжечь к Моргане весь красный цвет Гриффиндора… — Эванс, — она приоткрывает глаза, но Сириус, словно передумав, вдруг качает головой самому себе, а затем стремительно разворачивается, уходя прочь. Девушка провожает взглядом его фигуру до тех пор, пока и он не скрывается за портретом. … хочется курить.

***

Северус, кажется, хочет поговорить о чем-то, о чем-то, что он считает важным, но Лили говорить не хочет. Она стремительно уходит, в кармане мантии сжимая рукоятку палочки, и слизеринец остается один в коридорах, переходах, кабинетах — везде, где пытается вызвать ее на разговор. Когда он однажды касается ее рукава, на девушку накатывает тошнота. — Прочь, — хрипит она, убегая, только усилием воли удерживая себя от того, чтобы и самой врезать ему, как когда-то врезал Сириус. Сириус — это не Джеймс. Ее слово никогда ничего не значило для него. Он всегда делал то, что считал нужным. Глаза у Блэка темнее, чем у Поттера. И она пытается игнорировать взгляды обоих. Эмма сидит на диване, необычно тихая последние две недели, ничего не говорит, только слушает. Рука Джеймса полуобнимает ее за плечи, и она жмется к нему доверчиво, и молчит. Больше на тумбочке Лили не появляется букетиков ромашек. Стараясь не потревожить хрупкое равновесие гостиной, староста выскальзывает наружу, за портрет, зябко кутаясь в мантию. Ее тянет наверх, в галереи, где в нише у окна когда-то… Северус ждет у выхода, расхаживая из стороны в сторону. — Лили! — она шарахается от него, словно от прокаженного, и пальцы судорожно пытаются ухватить ручку палочки в кармане. Постоянно выскальзывает. Северус подается вперед, хватая ее за запястья, лишая шанса все-таки выхватить палочку, и что-то сбивчиво говорит про детство, про Коукворт и про опасность, но Лили не слушает. Лили дурно. На физическом уровне плохо, потому что сегодня от зельевара пахнет какими-то сладковатыми травами и драконьей чешуей, а глаза у него блестят маниакально, безумно, и гриффиндорка никак не может избавиться от мысли, что он и сам монстр, и что, возможно, этими самыми руками он пожимал руки тех, кто убил Лиззи. Снейп держит цепко, болезненно, и Эванс чувствует, что ей снова становится совсем невыносимо. Усилием воли она вырывает руки из хвата бывшего друга, сглатывая рвотные позывы, но слизеринец опять тянется к ней, словно не замечает выражения ее глаз, но замирает на половине пути, глядя куда-то правее ее плеча. Его лицо ожесточается. Эванс отступает назад, на безопасное расстояние, и тоже оборачивается, глядя туда, куда уставился худосочный мальчишка в растянутой мантии и с жаждой в глазах. Жаждой власти ли, славы ли, обладания ли, не имеет значения. Лили забывает от этом тут же, а Сириус Блэк стоит в проходе у лестницы, сложив руки на груди. Греческая статуя. — Пошел прочь, слизняк, — выплевывает он, и Эванс зябко ежится, потому что чувствует себя абсолютно беспомощной. Потому что Снейп, который преследовал ее эти недели, покорно отступает, пусть и шипит проклятия сквозь зубы, огрызаясь, словно дворовая шавка на сторожевого пса. Блэк щурится, глядя на него. Почему? Почему он? Почему из всех пришел именно он? Не Ремус, не профессор Макгонагалл, не кто-то из старост, в конце концов не Поттер, а он? Это нечестно… Почему только запах никотина и этого дурацкого одеколона, а от всего остального воротит? Стоит Северусу скрыться в паутине коридоров, как уходит и он. Стремительно. Молча. Даже не взглянув в ее сторону. Словно металлом по стеклу. Лили кутается в прохладную мантию, а потом плюет на школьные правила и бродит по коридорам до самого утра, возвращаясь в башню только в начале седьмого, продрогшая до костей и разбитая. Прямо в одежде, не заботясь о чистоте простыней, падает на кровать и тут же забывается тяжелым, беспокойным сном. Она просыпается через три часа, и соседки тут же зовут медика, потому что у старосты жар. Неделю она лежит в Больничном Крыле, и в бреду видит лица: Джеймса, Северуса, Петунью, толстого Вернона, у которого почему-то поросячьи уши, профессора Макгонагалл. Лили не знает, где правда, а где лишь фантазии пораженного разума. Стоял ли Сириус Блэк в дальнем углу палаты? Или просто чудился ей?

***

Она возвращается в башню через неделю. Входит в портретный проем, как входила десятки, сотни и тысячи раз до этого, но и сама чувствует, что в этот раз — как впервые. Все те же лица. Все те же люди. Все те же кровавые драпировки и огонь в камине. Люпин поднимается ей навстречу, приветствуя. — Здравствуй, Ремус, — улыбается она ему, осторожно кивая. Старается глядеть только вперед, чтобы не встретиться взглядом с тем, кто стоит в темном углу, около дивана, на котором устроились Эмма и Поттер. Почему-то расставаться с призрачной надеждой, что это он стоял у ее постели, пока она болела, невыносимо больно. — Рад твоему выздоровлению, Лили, — пищит Питер, подходя, и Эванс на секунду кажется, что глазки у него совсем что бусинки, крысиные. Умные-умные, хитрые. — Спасибо, — отвечает она, а затем отвечает снова и снова, всем тем, кто подходит ближе, чтобы тихо поприветствовать ее. С тех пор, как вход в гостиную охраняет Смерть, здесь не кричат. Последним подходит Джеймс. — Как твое здоровье? — он неловко запускает руку в волосы, как в старые добрые времена, и Эванс старается говорить с ним ровно, дружелюбно. — Ничего, спасибо, — она неловко смеется, передергивая плечами. Джеймс всматривается в мимические морщинки у ее глаз. — А у вас как дела? Как Эмма? — Она милая, — гриффиндорец дергает уголком губ, но взгляд его совсем не похож на взгляд человека, ведущего простую светскую беседу. — Я не о том, Джеймс, — староста хмурится. Рыжие брови сходятся к переносице. — Я знаю, Лили, — он прикрывает на мгновение глаза, словно это может помочь ему. — Ей больно. Но она будет в порядке. Я обещаю тебе, — он кивает, а затем широко улыбается, словно и не было этой напряженности, и, лихо отдавая честь, отходит обратно, к своему дивану, где Эмма доверчиво тянется к нему, улыбаясь. Кажется, цвет ее кожи стал немного менее бледным, нежели раньше. Сириуса в углу нет. А Лили слышит едва уловимое дыхание за собственным плечом. — Они красивая пара, — тихо говорит она, и Блэк делает шаг вперед, вставая рядом с ней. Волосы закрывают почти половину его лица, а руки спрятаны в карманы брюк. — Да, — после секундного колебания соглашается он. — Надеюсь, они будут вместе, — больше вопрос, чем утверждение. Эванс хочется верить, что это так. — Не будут, — резко обрывает ее однокурсник, и поленья в камине трескают. Кажется, что это что-то внутри. — Почему ты так уверен? — она надеется, что ее голос в этот момент не дрогнул. Знает, что дрогнул. — Я слишком хорошо знаю Сохатого. А глаза у Эммы хоть и красивые, но совсем не зеленые. Да и волосы ничуть не рыжие, — он улыбается, и она знает, что он все понимает. Иначе и быть не может. В конце концов… — Это так важно?.. — она все еще надеется. — Сама-то как считаешь? — он знает, что такое слово «невозможно». Оно звенит. Джеймс, словно чувствует, поворачивает голову и смотрит на лучшего друга и старосту факультета, застывших почти посередине башни. В его глазах молочный шоколад. Его рука лежит на талии Эммы. Неужели он действительно любит ее настолько, что ради нее пошел на это? Джеймс. Тот, кто всегда делал то, что ему хочется, не уступая никому, неужели он делает это из-за нее? Она поворачивается к Сириусу, и ее захлестывает волна его запаха, такого терпкого, непримиримого, уже неотъемлемого. Джеймс смотрит. А Лили не может касаться. Только сейчас, кажется, понимает, понимает, как туго все переплелось и связалось, как необратимо развернулось. Сириус тоже смотрит. И он все давно понял. Джеймс Поттер, непокорный, тот, кто всегда делал, что хотел, был только один человек, ради которого он готов был поступиться всем, во что верил. Вернее, только один человек, кто потребовал этого. Одна. Настолько преданный ей, что ради нее стал живой куклой, тем, кто утешает влюбленную девочку, но все равно при этом смотрит поверх ее головы. Жестоко, Лили. Она сама это знает. Шоколад и никотин. Джеймс любил ее, любил так отчаянно и так крепко, что она того не стоила. А Сириус любил Джеймса. И как отсюда выбраться? Как разрубить этот гордиев узел? Кому-то придется поступиться, и Сириус не позволит, чтобы это был Джеймс. Сторожевой пес и дикий олень, прирученный рыжим огнем. Боже… Такие отчаянные, такие упрямые, такие верные. Преданные друг другу и самими собой. — Прости, — шепчет Сириус, и его дыхание дулом револьвера бьет прямо в висок. Напрочь, навылет. Насмерть. Лили кажется, что пуля попала в самое сердце. Иначе почему оно так кровоточит? Почему так болит? И почему на ее мантии не видно капель крови?.. Джеймс смотрит. Сириус смотрит. Эмма щебечет что-то вполголоса на ухо Поттеру, и Лили отворачивается прочь, медленно делая первый шаг. Затем еще, еще и еще… Портрет отъезжает в сторону, а она ускоряется, желая исчезнуть, скрыться, пропасть прочь. Вот бы выпрыгнуть из кожи, оставить ее Эмме, чтобы Поттер и правда любил бы ее, а самой укрыться где-нибудь в Запретном Лесу, а лучше сразу умереть. Боги. Что он нашел в ней, почему, за что?.. — Лили! — голос Блэка отражается от потолков, от стен и от лестниц, волной накрывая ее. Эванс оборачивается. Он стоит у самого выхода из башни, в одной рубашке, без мантии, и Лили замирает на секунду, а затем бежит дальше, убегая от этого голоса и эха, которое волной летит следом. Она знает, что Сириус не пойдет за ней. Джеймс бы побежал, но Сириус — не Джеймс. И у них все гораздо сложнее. Из окна льется сумеречный ночной свет, и девушка приваливается к стене, давая наконец-то волю слезам. Только их отчего-то нет. Хочется плакать, хочется разрыдаться, а не выходит, только воздух со свистом выходит из легких. Хочется закричать, хочется выплеснуть всю боль, все, что накопилось внутри, хочется… … курить. Лили шарит по карманам, доставая оттуда маленькую карамельку. Хранила ведь ее, берегла, какая чушь!.. Даже если так, это ничего не меняет. Она трясет головой, и рыжие волосы лезут в лицо, в глаза и в нос. Яростным движением убирает их назад и трансфигурирует сладость в сигарету. Сириус Блэк курит изящно. Она курит впервые. Затягивается, закрывая глаза и плотнее кутаясь в мантию, чувствуя, как сама пропитывается никотином и запахом сигарет. Представляет, что стоит в коридоре не одна, что он смотрит на нее, смотрит серьезно и немного грустно, как смотрел тогда, давно, когда и сам курил у этого окна. Вдыхает полной грудью, представляя, что это пахнет от него. Обнимает себя руками, кутаясь в мантию и закрывая глаза, и на миг ей кажется, что это чужие руки обнимают ее. Дышать становится чуть легче. А война уже давно ходит по тем же самым коридорам.