Останься/Беги

Он выглядел таким чертовски самодовольным. Эфемерный Боже, Вилбур ненавидел то, каким чертовски самодовольным он выглядел, каким напыщенным, как отвратительно удовлетворялся исходу, как перекатывал собственные слова под языком. Все пошло по плану, прекрасно и замечательно, на крепкую пятёрку, да — только вот не для Вилбура. Шлатт навис над ним с улыбкой, почти пузырящейся от восторга, его длинный тонкий хвост упруго покачивался из стороны в сторону. Алые глаза смотрели Вилбуру в упор, прямо в желудок. Шлатт словно знал, что проиграет. Как будто он отлично понимал, что на самом деле никто не захочет жить под его властью, по крайней мере, пока он правит под собственным именем. Его рука покоилась у Квакити на задней стороне шеи, покровительственно — и гордо. Да, они не захотят, чтобы ими управлял Шлатт. Но Квакити? Власть Квакити они вполне смогут принять. Квакити, глядящего на Шлатта во все глаза, как ребенок, впервые получивший похвалу. Квакити, который отдал Шлатту все свои голоса, все — до единого, скрепляя договор пожатием затянутой в перчатку руки. Квакити, который упал бы на колени, если б его попросили, ради правления этого… Этого… И Вилбур хотел сказать «монстра». Он должен был сказать «монстра». С этими по-рыбьему блестящими красными глазами, с пламенем, мечущимся по его сторонам. С этими рогами, с этим хвостом, с этими когтями из металла, прикрепленными к одной из его рук, одетый с иголочки — да, он выглядел как сам Дьявол, посланный прямиком из-под земли. Но тогда почему? Почему люди — его люди, его воины, так смотрели на Шлатта? Что это — сила дьявольского искушения? Сила любви к греху, первозданному и мокрому от человеческого сока? Было ли это, напротив, истинной преданностью? Была ли эта сила восхищением? Дьявол стоял, глядя на Вилбура, с головой, слегка склоненной к правому плечу. Совершенная осанка, идеальное самообладание; он даже глазом не моргнул. Шлатт стоял, безоружный и беззащитный, просто стоял, излучая своим корпусом силу, гипнотизирующую всех вокруг, завораживающую, лишающую самую зачарованную из брони какого-либо смысла. И они все покорились этой силе. Вилбур, конечно, старался побороть этот эффект, старался изо всех своих жалких человеческих сил. Пытался хотя бы двинуться, чёрт возьми, двинуться — и потом побежать. Взять Томми и исчезнуть, спрятаться, оборониться, выжить. Вместо этого он обнаружил себя отвечающим на взгляд человеку, который даже человеком был не до конца. Человеку, чьё сердце было выковано пламенем и из пламени, и этот пламень поглотил то, что когда-то было городом. Его, Вилбура, городом. Флаг все еще горел, стены рушились, как уставшие держаться ледники. Столбы пламени, трещащие и ревущие, бились о небесный потолок, каждый костер, каждый факел кричал Вилбуру громче, чем мог бы закричать раненный в живот человек. Огонь показывал природу Шлатта больше, чем когда-либо смогло бы показать его лицо, лицо из плоти и боли.  — Беги. — прошептал он топорно и отчетливо, дрожащим голосом, не смея (не смея?) оторвать от Вилбура взгляда, — Беги! И взбесилось пламя, и разметался пепел, и неугомонное клацанье штыков и копий слилось в воющий унисон, и армии смешались, сбились в кучу под этим демоном, и- Вкус пороха и пепла припал к его нёбу, ещё свежий на языке. Мгновение колебания вместило в себя один-единственный невысказанный вопрос. «Могу я остаться?» Улыбка, вторая, смех — вспышка того, что могло бы быть, что когда-то уже было. Рука Дьявола и рука Шлатта соскользнули с шеи его подчиненного и слились в одно, потянувшись — почти — за теплом, которое излучал Вилбур. Как будто мало ему было собственного огня. — Беги, Вилбур Сут. …Огни его страны были прекрасны ночью, но сейчас сама страна превратилась в один огромный огонь. С такого расстояния становилось яснее, как много места успел занять Шлатт. Костры, костры повсюду, костры и факелы в каждом дворе, на каждой стене. Вилбур видел, как они плотно заключили его страну в свое теплое, опасное кольцо. Теперь никто не мог приблизиться незамеченным, никто не мог без разрешения войти внутрь. Огонь — как предупреждение всем незваным гостям. В чём-то даже защита: защита выбитой в нечестном бою принадлежащей ему земли. Вилбур сидел, наклонив голову влево, и совсем не думал о том, что было бы, если бы его не изгнали. Если бы они сложили костры вместе. Он не думал о человеке, о президенте, о Дьяволе с его красными глазами и теплым сиянием, о руке, повисшей в паре сантиметров у его плеча. Он думал об одном-единственном слове, о маленьком нелепом словечке, за обладание которым он отдал бы все, что у него есть. «Да» — умещающееся в ладони и тихо отброшенное в ночь. Вилбур Сут сбежал.