Ты не знаешь

      Ты не знаешь, каково это — когда в твоем сознании взрываются фейерверки, осыпая каждый миллиметр твоего тела слепящей пыльцой и горящим пеплом, заставляя тебя подскакивать с места, занимая руки хоть чем-то, что могло бы помочь сбежать от этого зуда, от этой бурлящей энергии, которая в буквальном смысле разрывает тебя изнутри. Ты не знаешь, как это — когда твои веки не могут сомкнуться, глаза цепляются за все подряд, и кажется, что свет, преломляясь, приводит в движение какой-то неведомый механизм в твоей голове. Тебе говорят, что ты выглядишь уставшей и нервной, что ты выглядишь сумасшедшей; но тебе кажется, что все в порядке, что это и есть настоящая жизнь: ты активна, берешься за тысячу дел сразу, тебе безумно хочется сдать на права прямо сейчас, а еще поехать в Аризону и сфотографировать рассвет, и ты тут же начинаешь смотреть билеты на самолет, а еще ты хочешь приготовить какое-нибудь сложное блюдо из десятков ингредиентов, а еще, а еще… тысячи идей и желаний за несколько часов.       Ты не знаешь, что это за чувство, когда в один день ты закрываешь глаза, и мир вокруг осыпается осколками. Они дробятся, ударяясь о гладкую поверхность пола, становясь мелкими, как пыль, и ты вдыхаешь их, и они режут тебя изнутри, и тебе хочется вынуть их какой угодно ценой.       И тогда ты, в тщетных попытках выплеснуть их вместе со своей кровью, раз за разом вскрываешь свою кожу, режешь каждый сантиметр своего тела.       Пытаясь вытравить их из своих легких, ты куришь, надеясь, что они, подобно острожалым пчелам, от дыма уснут и прекратят терзать твою грудную клетку.       Но это не помогает.       Тебе ничего не помогает.       Ты хочешь кричать и плакать, но из горла не выдавливается даже сиплого шепота, а на глазах, как бы больно и плохо тебе не было, не выступает ни единой слезинки.       Но даже это не самое страшное. Самое страшное — твои собственные мысли, что темнее дна океана в самых глубоких его впадинах; мрачнее, чем камеры пыток в подземельях старых замков, где на стенах висят тяжелые ржавые цепи, а меж каменных плит видны бурые пятна крови, так и не смытые веками; чернее безжизненной космической пустоты; отчаянней, чем загнанный охотником в безвыходную ловушку зверек, на которого уже навели ружье и который видит, что грубый безжалостный палец уже касается курка.       Эти мысли шепчут тебе о том, насколько бессмысленна твоя жизнь, о том, как много проблем от твоего существования, о том, что ты рушишь все, к чему просто подходишь близко, что люди, которыми ты дорожишь, страдают от твоей холодности и безразличия.       И все, о чем ты можешь думать — смерть.       Поначалу это не сильно заметно: ты просто устаешь, но ты убеждаешь себя, что это просто тяжелый день, неудачная неделя, что тебе просто надо поспать, что если ты откажешься от прогулки со знакомыми, ссылаясь на дела и отлежишься дома, тебе непременно станет лучше.       Но все становится только хуже.       С каждым часом, с каждым твоим вдохом, полным дыма и осколков, петля отчаяния и невыносимости все сильнее сжимается на твоей шее, все сильнее затягиваются узлы безысходности и мрака на твоих запястьях.       И ты не можешь вырваться из этого.       Это похоже на то, как если бы ты тонула, не имея возможности всплыть — ты видишь сквозь прозрачную пленку воды солнце и его золотисто-зеленые лучи, и ты знаешь, что оно близко — стоит только протянуть руку и коснешься… но ты не дотягиваешься. То солнце — нормальная жизнь, полная радости и невзгод, но ты медленно, мучительно медленно, все больше отдаляешься от этого. Вокруг тебя, совсем близко, маленькими кометами плавают рыбки, но совсем скоро теряют к тебе всякий интерес и расплываются, оставаясь там, наверху, в пронизанной лучами воде, в то время как ты опускается все ниже и ниже. Эти рыбки — твои родные и друзья, которые устают от тебя, от твоего отвратительного характера и странного поведения, и уходят один за одним. Твои лодыжки и живот мягко щекочут серебристые пузырьки, которые неотвратимо уплывают наверх, и ты видишь их полупрозрачными парашютиками, видишь, как они сталкиваются, разделяются, или наоборот, смыкаются вместе. Это не пузырьки — это твои мечты, желания и надежды, и они тоже покидают тебя.       И когда ты, наконец, опускаешься на дно, в ту самую секунду, когда твои ступни, ноги, поясница, лопатки и затылок касаются песка, поднимая в воду мутные белесые облака, когда ты лежишь на недоступной глубине, глядя на далекий-предалекий свет, чувствуя, как волосы сплетаются с водорослями, еще крепче приковывая, связывая, не оставляя никаких надежд на спасение — тогда наступает конец.       Стоит тебе разжать плотно сжатые губы, и в горящие от недостатка кислорода легкие тут же хлынет вода. И с каждой секундой все сложнее сдерживаться, все больше хочется вдохнуть эту жидкую солено-горькую смерть, все больше хочется, чтобы все это уже прекратилось.       А потом водоросли, опутывающие тебя, вдруг разрываются, и тебя подхватывает течением, и несет вверх, и вода выпускает из своих прохладных объятий, и выталкивает непреодолимой силой, и ты возносишься в самое небо, до облаков, и зависаешь среди их пушистых боков.       Эти облака — квинтэссенция жизни и силы, чистая энергия, эссенция идей и фантазий.       На твои плечи опускается королевская мантия, сплетенная из Эолового дыхания, сияющих отблесков света и осколков радуги, а царственный венец на твою голову возлагает сам Борей, и Нот усаживает тебя на трон из облаков, обитый закатными лучами солнца. Стоящий позади тебя Зефир шепчет о том, что теперь ты можешь все, что тебе подвластно все, что величие твое безгранично. И ты принимаешь из рук Эвра скипетр, и начинаешь править упоенно, ты будто надкусываешь сочный плод могущества, и его сладкий сок еще больше опьяняет, лишая любых сомнений о правильности твоих действий, убеждая тебя в том, что нет ничего, чего бы ты не смогла.       Ты понятия не имеешь, каково это — когда твой облачный престол в одно мгновение разрывает сотней молний, и он разлетается на капли колких алмазов, и они впиваются в твою кожу, превращаясь от гранатовой крови в огненно-красные рубины; а после ты начинаешь падать, нестись стремительно вниз, и твоя корона становится якорем, невозможно тяжелым грузом, что еще больше ускоряет твое падение.       Ты не знаешь, как страшно после этого очутиться в ледяной пустоши, где тебя копьями протыкают насквозь ледяные иглы, а тело плотной коркой покрывает наст, и снег колючими перьями забивается в рот и нос, не давая воздуху проникнуть в твои легкие; и ты лежишь в оцепенении и ощущаешь лишь боль и обреченное отчаяние. И эта пытка длится долго, бесконечно долго, и перезвон бьющихся вокруг тебя льдинок звучит как вечность.       А потом вновь вспышка — в твоем разуме взрываются миллионы галактик и биллионы сверхновых, и звездная пыль впитывается в твои нервные клетки, вплетается искрами в ДНК, и ты вновь бесконечна и вновь всевластна; по взмаху твоей руки рождаются и умирают миры, по единому жесту звезды складываются в созвездия и созидаются планетарные системы.       А потом ты опять падаешь, оказываясь в самом центре созданной тобой же пустыни, и появившаяся по твоему желанию, по твоей мимолетной прихоти звезда прожигает тебя раскалёнными углями, сжигает твои мысли огнем адской жаровни, заставляя пересушенными губами шептать бессмысленную мольбу о том, чтобы это все просто закончилось.       Ты опустошена, ты становишься опустошенной все больше и больше с каждым падением и каждым взлетом; ты понимаешь, что больше не выдержишь, что больше не сможешь. Но эти качели никогда не останавливаются, напротив, они качаются все сильнее с каждым днем, что ты существуешь, и остановить их не в твоих силах.       Ты не знаешь, каково это.       И я очень, очень тебе завидую.