noi tu lover

Август, 1774

Наше с Ричи взаимодействие превращалось в некую смесь непредсказуемости и хаоса. Мы не были похожи ни в чём, но что-то всё равно вызывало во мне азарт от нашего общения. Я продолжал подшучивать над его увлечением политикой, он же — возмущаться моему образу жизни. Если бы данные споры имелись каждый день, наверное, меня бы это утомило, однако мы изредка пересекались с ним на балах и приёмах у других людей. Каждая наша встреча заканчивалась некой полемикой, в конце которой я произносил что-то настолько грязное для ушей Ричи, что ему оставалось только обескураженно стоять и смотреть мне вслед, потому что я предпочитал удаляться после таких слов. Меня привлекала мысль, что заканчивал наш диалог я. Пока вода ещё не зацвела, а на улице стояла приличная жара, Никалас предложил выбраться к реке и вспомнить мальчишеские годы, когда мы убегали купаться в Темзе. Решено было пригласить Тозиеров к себе, потому что у меня больше не было строгого родителя, который бы возмущался по поводу этих детских забав. С братом Ричи мы никогда не были дружны в детстве, однако Никалас тоже изменился. Безусловно, он не мог перестать быть старшим братом, который подшучивает над младшим, за что Ричи крайне сильно обижался на него в детстве, и если тогда я был за него, то сейчас помогал Нику раздражать младшего братишку. Даже Стэн, кто, казалось бы, совершенно в другой категории людей, не боялся согласиться с нашими словами. Зато с помощью наших безобидных шуток Ричи выпускал своего маленького демона, который, наконец, не был образом сноба, казалось, созданного именно в угоду отцу. Будто бы Ричи настолько в чём-то провинился, что отец заставил его исправляться подобным образом. Я высвободился из рубашки наконец, прикрыв глаза от солнца, что ослепляло, и улыбнулся, ощутив приятный порыв ветра с реки. Рядом шелестел одеждой Билл, которого я не мог не взять с собой, а он решил захватить и Майка, которого мне уже пришлось упрашивать у управляющего Хейстингса. Билл завёл дружбу с этим парнем, очевидно, когда я часто отсутствовал, и я был рад за него. Всё же Уильям нелегко подпускал к себе новых людей. Он был учтив, добр, но из-за природного заикания, которое не было исправлено в более маленьком возрасте, он мало сам говорил с людьми, чтобы не вызвать у них отторжения. В связи с этим единственным его другом был я. Сейчас Билл как раз стал разговаривать со Стэном и Майком, Никалас плавал где-то у небольшого островка, а мы с Ричи сидели на траве под тенью дерева. Во мне нет уверенности, что друг детства намеренно пытался держать меня рядом, однако, чтобы потешить своё эго, я решил думать, что Ричи очень интересно находиться рядом. В данный момент он рисовал что-то, подогнув коленки, и я даже не пытался заглянуть и подсмотреть. Порой мне казалось, что он смотрит на меня, наблюдает, возможно, делает какие-то выводы или же думает о моих предпочтениях, как о чём-то искажённом и неправильном. Снова. И вот один такой взгляд я всё же поймал, когда оторвался от созерцания неба. Ричи не смутился, не отвёл взгляд, он дёрнул уголком губ, когда усмехнулся я, и вернулся к своему рисованию. Мы не говорили. Однако после этого я испытывал горячее желание высказаться, задеть его, снова услышать хоть слово именно о той запретной теме, хотя казалось бы, он всё равно будет настаивать на неправильности, где же в этом смысл? И всё же я желал говорить с ним. Без всякого подтекста. Это как в начале становления мужчиной ты делишься яркими и запретными впечатлениями о первом разе, когда ты себя трогаешь, с такими же дерзкими ребятами, готовыми поговорить об этом. В животе щекочет от обсуждения темы и ощущения секретности, и для меня, честно, это чувство было куда интереснее, нежели когда ты совокупляешься с другим человеком. Там животные желания, а тут щекотливые вопросы, которые забавляют и одновременно доставляют удовольствие, если тебе попадается собеседник, падкий на такие же темы. Я чувствовал, что Ричи такой, чувствовал его интерес и видел, что тот боялся его. — Как продвигается твоё изучение и принятие близости двух мужчин? — спросил я, не глядя на него, наблюдая за Никаласом, который плыл к берегу, то ныряя под воду, то плывя на спине. Очевидно, ему доставляло удовольствие это дело. Я буквально услышал, как шуршание уголька по бумаге замерло, и как напрягся Ричи, но не стал поворачиваться. — Ты такой бестактный. — Ты сказал, что возлёг бы с моей матерью после её смерти. Не пытайся быть культурным человеком, — улыбнулся широко я, слыша, как он наклоняется вперёд, но так и не обернулся. — Тогда ты застал меня врасплох. — Я делаю это и сейчас, — согласился я. — Мне любопытно, на какой ты стадии находишься. Хотя я уже имею предположение. Однако услышать тебя мне интереснее. — И на какой же? По твоему скромному мнению? Я улыбнулся вновь, задирая голову к небу и закрыв глаза, когда ветер с реки стал обдувать лицо. Пальцы впились в яркую траву крепче, а ноги слегка проехались вперёд, окутывая голые стопы и давая им приятные ощущения. — Тебя изнывает любопытство. Ты хочешь знать, как я к этому пришёл, что чувствовал сначала по этому поводу, почему не считаю сейчас мерзким себя и всё в подобном стиле. Ричи молчал, и я снова потёр стопами траву, наслаждаясь ощущениями, которые приносили эти нехитрые действия. Никакого шума города, никакой суеты, от которой я порядком устал. Только ветер, всплески, пение птиц и приятное общество. Естественно, мне было хорошо рядом с Ричи. — Ты сказал «сейчас», — заметил он. — Значит ли это, что раньше тебя отвращало.. всё это? Я неосознанно сжал челюсть, думая о тех временах, когда было так. Конечно, всё понятно было уже с того самого детского поцелуя, но это понимаю я только сейчас. Мне пришлось пройти через отвращение и ненависть к себе и другим подобным мне. Лет в пятнадцать я даже умудрился подраться с мужчиной, с которым у нас была связь, потому что мне стало мерзко от его отношения ко мне как к дешёвой товарной девке, которая прибегала ради лишнего гроша в любую постель. Он был готов мне платить, но по итогу был вынужден платить за молчание, когда я понял, что могу манипулировать им нашей одноразовой связью. Скорее всего именно тогдашний доход от подобных грязных сделок помогли мне принять то, что от таких предпочтений есть и польза. У меня была власть, о которой я и не думал раньше, но я научился, когда стоит ей пользоваться, а когда нет. Вот через такое извращённое принятие себя мне пришлось пройти, чтобы теперь не бояться признавать то, кем я являлся. Мне совсем не страшно, если весь Лондон узнает о моей ночной жизни. Меня это будет только раздражать, потому что современные люди слишком глупы, чтобы осознавать такие глубокие и в то же время простые вещи. — Да, было такое время. Однако я перерос это и научился пользоваться своим положением. Со временем мне стало легче воспринимать себя. — А сейчас? — спросил Ричи сразу же. — Тебе не бывает мерзко? — Бывает, — признался я почему-то так легко, хотя такие периоды жизни давались очень тяжко. — После каких-нибудь нескольких неудачных опытов подряд. — В каком плане неудачных? — А тебе всё расскажи, — обернулся я с улыбкой, прищурившись от солнца, видя, как Ричи опёрся на свои колени, внимательно слушая. — Когда другой мужчина ведёт себя так, будто я ему что-то должен и хочет только своё скотское желание удовлетворить, а потом вернуться к своей любимой жёнушке, и делает вид, что не только незнаком со мной, а что я ему противен. Я опустил взгляд на траву, пощипывая её пальцами. — И когда ты видишь такое отношение слишком часто, оно въедается в тебя и появляются сомнения. Ричи не перебивал, не говорил больше ничего о том, что я ему противен, хотя думаю, у него оставались всё ещё эти мысли. — С этим справиться тяжело, потому что, признаюсь, в такие моменты ты думаешь о вещах куда хуже, не видя смысла в своём существовании. Однако спасибо Биллу, он помогал выбираться мне всегда. — А он.. Я поднял взгляд на Ричи, мигом понимая, о чём тот говорил. — Если бы Билл был таким же, я бы точно не ложился в постель с другими. Мне бы хватало того, что было бы между нами. Ричи непонимающе прищурился и глянул на моего друга вдалеке, а я внимательно наблюдал за ним самим, видя его мыслительный процесс. — У тебя чувства.. к нему? Этот вывод настолько шокировал меня, что я засмеялся так громко и искренне, что привлекло внимание остальных, в том числе и Никаласа, который уже доплыл до берега и подходил к нам. — Ричи снова исполняет роль шута? — поинтересовался его брат, чьи нижние кюлоты были сейчас очень мокрыми и прекрасно обтягивали нужные части тела. Я не собирался заглядываться, но хотелось позлить Ричи или сбить его с толку — поиграться, одним словом. — О да, такого абсурдного юмора я не слышал уже очень давно, — не переставал улыбаться я. Никалас был сложен плотнее и крепче брата, и сейчас это можно было спокойно разглядеть, ведь на нем не имелось никаких блуз. Интересно, у Ричи столько же волос на теле, как и у его брата? Я облизнул губы, пока Ник вытирался, и поймал взгляд Ричи. Осуждающий и растерянный одновременно. Я рассмеялся снова, и Ник как-то прокомментировал наши «детские» переглядки, на что Ричи ответил ему так же едко как обычно и увернулся от руки брата, что в попытке растрепать его волосы потянулась к его голове. Было бы куда проще, будь я ровесником Никаласа, ведь тогда бы я был в его компании в детстве, но всё же меня тянула к себе натура Ричи. Поэтому я принял предложение Никаласа пройтись. Всё из-за того, чтобы Ричи смотрел нам вслед и испытывал смешанные эмоции по поводу того, что я намерен делать и что я чувствую. Я оставил его с неотвеченным вопросом и очередной загадкой, ответ на которую ему снова придётся додумать самому или узнать от меня в следующую нашу встречу, ведь я не намерен был оставаться с ним наедине больше сегодня. И от его последующих взглядов в остаток дня я был в бóльшем восторге, чем от обыкновенного флирта.

***

Нет, я понимал, что все эти шаги Америки к независимости были большим неприятным пятном в политике Англии, однако в последнее время жалоб на неблагодарных «американцев», как стали называть наших бывших соотечественников, стало в разы больше, стоило в каком-то городишке созвать единоразовый собственный Конгресс. Я был скептично настроен на успех этой кампании, однако в мыслях даже не было критиковать их действия. Зато общество, в котором я был вынужден проводить время, считало себя обязанным пожаловаться мне на ситуацию на континенте, за семь морей находившемся от Англии. Я не понимал как маленький кусочек в океане хочет контролировать другой огромный на таком расстоянии. Это было бессмыслицей, и я порядком уставал от подобных светских разговоров с жалобами на то, в чём вовсе не разбирался, но имел важность сообщить о наглости тех людей. Даже в гостях у Бенджамина Хэнскома, где я имел обыкновение находить расслабление во флирте с разными творческими людьми, я не мог избежать разговоров об Америке. Меня сложно назвать борцом за свободу, хоть я и презирал массовое мнение. Моим единственным желанием было избавление от обсуждений и осуждений. Но ведь люди не могут без перемалывания косточек друг друга, потому что хотят быть лучше тех, кто относится к меньшинству и против всеобщей травли. Вот мы и имеем такое глобальное презрение к тем, чей образ мысли или внешний вид хоть как-то отличается от принятых в обществе. Тяжело было представить, что когда-то мир изменится настолько, чтобы всем было всё равно. Но это не значило, что мне не хотелось спрятаться подальше от этих безумно болтающих об одном и том же людей. Война это же так интересно. Да что они вообще знают о ней, эти неженки? Сами же не будут идти на смерть, отсиживаясь в палатах, где тепло и всегда есть еда. А обычные люди будут умирать. И повторюсь, реформатором этой несправедливости я быть не мог. Не настолько меня загнали в угол, чтобы мне было нечего терять. — Никакой Америки. Никаких Конгрессов. Никаких Джонстонов, Адамсов, Харви, Хурперов, Бакобовов и всех этих, — я махнул рукой, как бы намекая на обилие фамилий, которые маячат последние дни и месяцы. Со стороны послышался смешок. Я оторвал голову от стакана виски, чтобы посмотреть на своего собеседника, который только сел рядом, и интерес поразил меня следом за удивлением. Однако брови сошлись на моей переносице, потому что от этого человека я уж точно мог бы услышать тысячи аргументов, почему нужно говорить о политике. — Банкомб, если быть точнее, — усмехнулся Тозиер, и я сразу же закатил глаза, потому что мне было абсолютно неинтересно это. — Неужели это увлекательнее.. — я оглядел помещение, полное разврата даже в такие времена, и всё равно пьяное сознание не подсказывало ничего конкретного. — Да чего угодно! — Наша история строится вокруг политики. — Наши личности рушатся вокруг неё, — буркнул в стакан я. — Каким же образом? И что он забыл тут? Этот правильный мальчишка, что потворствует отцу, сам будто так и не решив, что ему нужно от собственной жизни. Ричи прочитал это на моём лице, потому что его улыбка, такая ненужно притягательная прекрасно говорила о том, что он осознаёт свои собственные несостыковки. И я ответил. — Правило «больше». Все хотят этого больше: земли, денег, достатка, уважения, авторитета, — значит больше и войн, больше проблем, больше ненависти друг к другу, больше смерти. Ричи опустил взгляд в стол, а я цокнул языком, потому что я так устал от того, что никто не понимал таких обыкновенных вещей, а сумасшедшим бы при этом посчитали меня. — Тогда о чём желаешь беседовать? — спросил Ричи, который буквально пару месяцев назад сам ненавидел меня за один единственный момент моей личности. — С тобой? Я окинул его взглядом, не подмечая ничего нового. Разве что сюртука не было, а рукава бело-жёлтой рубашки были закатаны. — Тебя, Ричард, могу спросить только о причине пребывания в таком месте. Неужели не нужна помощь папочке? В такое-то время. В моих намерениях не было задевать персонально Ричи, однако настроение было скверное последнюю неделю. — Я тоже могу уставать. Что бы это ни значило. Уставать от маски? Уставать притворяться? Уставать быть не собой? — И ты думаешь, я могу тебя развлечь? Поэтому ты тут? Друг заметно растерялся, подняв на меня взгляд. Однако в этом испуге быть неправильно понятым, я заметил то самое любопытство, которое сам же и разжигал в нём. Меня бы ещё назвали растлителем и еретиком. Губы дёрнулись в усмешке, и я был готов поклясться, что щёки Ричи залил румянец. Он ни за что не признается. Он банально не готов к этому. — Всё не крутится вокруг тебя, — ответил он. — Однако ты не отрицаешь, — заметил я, водя пальцем по стакану и незаметно ниже наклоняясь на стол. — Только попроси, знаешь. Всего секунда замешательства, но она была. Ему любопытно, как и предполагал Билл. Хватит ли этого любопытства, чтобы показать ему то, что он хочет? — Это неправильно, поэтому нет. Я передёрнул плечом, откинувшись на спинку стула, видя только сейчас, как близко мы были. — У тебя ещё есть время подумать. Пока я не покинул Англию. Не собираясь больше наслаждаться его обществом и распалять самого себя, я встал из-за стола на поиски Билла. Найти его в одной из комнат между ног той самой рыжей куртизанки было не удивительно. Хотя с этим всё же нужно было что-то делать. Пока он не привязался, не начал питать иллюзий по поводу этой дамы, которой при всей её возможной искренности нельзя было отдавать своё сердце. Ведь не было ни одного из вариантов событий, где они были бы счастливы. Зачем тогда пытать себя? Выходя из заведения, я поймал на себе ещё один любопытный взгляд, кричащий о том, что его обладатель хочет знать больше. Буквально просящий остаться, чтобы я убедил и сделал первый шаг. Однако душевные страдания были сейчас не к месту. Я думал, что Билл легко выиграет спор, потому что не думал тогда сам, что и меня будет тянуть узнать больше, чем было на поверхности. Но знания опасны, они могут приблизить тебя к состраданию, более глубокому интересу, а что самое главное — привязанности. Но зачем пытать себя?