Поповская собака

Жучка, вороватая чёрная дворняжка, любимая и единственная домашняя скотина уважаемого сельского священника, отца Ефимия, в конце концов доигралась. Игры закончились именно там, где им и следовало: Жучку сгубили разбой и чревоугодие. Начиналось всё как обычно, никаких тебе предупредительных знаков свыше – ни звяканья колокольчиков, ни трубного гудения, ни птичкиных подарков, – да и дурное знамение было всего одно, и то хилое. Кошки – разве это знамения? Так что когда отец Ефимий благополучно отбыл на службу, Жучка по заведённой традиции вылезла из дома через секретную дыру в подполе и огородами, на полусогнутых, чтоб не засекли и не донесли, потрусила к скотской куче. Скотской кучей на селе именовалась гибридная смесь помойной, выгребной и силосной ямы, куда народ вываливал разные непотребности, отходы своей сельскохозяйственной деятельности, а часто и объедки. Непотребностей все сторонились, на отходы тоже никто не польщался, но за объедками частенько наведывались маргинально настроенные свиньи и кошки. За долгие годы существования яма превратилась сначала в ровное место, а затем стала расти вверх, всё заметнее возвышаясь над уровнем моря, получила статус кучи и со временем грозила обернуться натуральным былинным курганом со всеми причитающимися атрибутами – кружащим в небе вороньём и обглоданными черепами по периметру. Жучку все эти метаморфозы волновали мало, равно как и их символический подтекст. Она поводила носом, определяя, кто из селян готовится выносить объедки, забралась на самый верх кучи, выкопала себе там окопчик и затаилась. Только-только её успело разморить на солнце, как из-за ближайшего забора показалась баба Нина с кособокой алюминиевой кастрюлей. Возле скотской кучи баба Нина остановилась, хорошенько прицелилась и плеснула содержимым кастрюли – одновременно вверх, вперёд и влево. Хотела просто вверх и вперёд, но мятый кастрюльный бок заметно изменил траекторию движения помоев. Серый мокрый клин, разлетаясь брызгами, пронёсся по касательной к Жучкиному лежбищу и ушёл за горизонт. Нине-то было без разницы, главное – мимо кучи не промахнуться. А Жучку вроде как обнесли, чего она обычно не прощала. Дождавшись, когда баба Нина отчалит и скроется за забором, Жучка поднялась из окопчика и не спеша полезла в ту сторону, где приземлились свежие объедки. Кажется, это были рыбьи головы, то ли варёные, то ли солёные, то ли копчёные и в масле – по запаху уже не разберёшь, настолько он был специфичен. Что интересно, до голов она добралась не первой. Какая-то косоротая приблюдошка семейства кошачьих, тощая, кудлатая и в репьях, с тихим урчанием уже жрала одну голову и лапой подгребала к себе другую. Проклиная кошачье проворство, Жучка обозначила своё присутствие: демонстративно отряхнулась, стараясь, чтобы солнце сверкнуло в каждом волоске её чёрной шкуры, и недвусмысленно поприветствовала конкурентку улыбкой, похожей на оскал. Жёлто-зелёные глаза убогой любимицы фараонов лишь один раз зыркнули на Жучку, после чего кошка дёрнулась на месте, будто решала, что хуже – принять бой и пасть на помойке или удрать и пасть в ближайшем овраге от голода. Жучка придала её размышлениям нужный импульс, прыгнув сверху прямо в центр рыбного пиршества. Кошка рванула прочь с единственным недожёванным куском в зубах. Довольная лёгкой победой, но раздосадованная самим фактом конкурентной борьбы, Жучка села и методично умяла все оставшиеся рыбьи головы. Пахли они, конечно, странновато. Но ведь она и не такое едала, и отъела себе приличные бока, так что особого беспокойства трапеза у неё не вызвала. Облизавшись, она легла прямо там, где сидела, и решила ещё чуток подремать, прежде чем возвращаться домой и изображать невинную овцу. Поплохело Жучке в течение часа. Сначала она решила, что ей только кажется. Потом стало казаться, что не кажется, а на самом деле. Тогда она стала думать, что прыжок с вершины на поле боя что-то заворотил у неё в кишках, но постепенно они сами развернутся обратно. Ничего, однако, не развернулось, а наоборот скрутилось в морской узел. Жучке было очень досадно, что хорошее летнее утро испорчено несносным поведением её собственного брюха. Она поднялась и поковыляла домой, опять через огороды. По дороге её стошнило на куст чьей-то клубники, и в голову впервые пришла мысль, что дело в съеденных рыбьих головах. Тогда Жучка очень неласково подумала в сторону бабы Нины и, резко свернув, изменила маршрут так, чтобы пройти возле её крыльца. Там Жучку опять стошнило, и вдобавок начал бить озноб. Посылая на голову бабы Нины страшные кары небесные, про которые узнала от хозяина, Жучка прибавила ходу: у неё возникло подозрение, что если ей станет ещё хуже, и она свалится где-нибудь под чужим забором в лопухах, никто даже не узнает, какая участь её постигла. Во дворе собственного дома её накрыло окончательно. Она легла на чистенькую садовую дорожку, вытянула лапы и померла. Лежит мёртвая и думает: "Ну, вот и всё. Не было проблем, так нате. А время-то идёт. Служба кончилась, поди. Сейчас прибежит и обнаружит. Мало того, что я труп, так ещё и из дома вылезла. Скандал будет, чего. Крики, вопли. Ефимка – он такой. Ещё за участковым пошлёт. А участковый-то паскуда: один раз только угостил ириской американской, а потом ржал, как конь, когда она у меня к зубам прилипла. Он что, расследовать будет? Посадит он эту дуру Нину? Сомнительно. Его бы самого кто посадил, козла безрогого..." Тут хозяйская рука просунулась в щель калитки и открыла щеколду. Во двор вошёл отец Ефимий в полном рабочем облачении и бодро направился к крыльцу. По сторонам он даже не глянул и сразу скрылся в доме. Жучка опять давай думать: "Во, явился. Уработался, святоша. Так уработался, что даже на хозяйство своё домашнее не глядит, всё о высших материях размышляет. А вдруг тут случилось чего? Вдруг в огороде спутник-шпион сбитый упал? Или нефтяную скважину прорвало? Или медведки всё пожрали? Я уж не говорю, что я сама тут лежу, готовлюсь червей кормить..." На этом её размышления прервал хозяйский баритон. – Жучка, – настойчиво звал отец Ефимий где-то в недрах дома, – Жучка, ты где? Иди сюда, мой медвежонок! Иди к папе, моя красавица! "Красавица! – подумала Жучка с досадой. – Медвежонок! Меня тут в саван погребальный заворачивать пора, а у него шашни всякие на уме. Хорошо тебе морально разлагаться в обеденный перерыв, когда я тут физически сейчас разлагаться начну. Хрыч старый. Кобеляра". Судя по тому, какой интенсивный топот раздавался из дома, отца Ефимия отсутствие Жучки обеспокоило куда быстрее и куда сильнее, чем саму Жучку час назад обеспокоил вид и запах рыбьих голов. Сперва отец Ефимий бегал только по первому этажу, потом начал перемещаться и в вертикальной плоскости, включив в район поисков чердак и подпол. Ни на чердак, ни в подпол Жучке по большому счёту лазить не полагалось. Отец Ефимий объяснял это тем, что на чердаке слишком пыльно, а в подполе сыро, и делать Жучке в таких малоприятных местах совершенно нечего. Но Жучка всегда (и не без оснований) подозревала, что дело тут не в пыли и не в сырости, а в том, что на чердаке можно поесть сушащихся под крышей грибов и устроить гнездо в ворохе старинных бабушкиных сарафанов, а в подполе добраться до копчёного окорока. Не хотел хозяин вводить её во грех, вот что. Тем временем отец Ефимий, кружа по дому, не уставал перемежать выкрики её имени с перечислением сегодняшних новостей и подношений. – Жученька! – взывал он. – У Глафиры Поляковой родился четвёртый внук от внебрачного союза племянницы с негром! Маргарита Павловна передала свежих яиц от Пеструшки! Где ты, Жучечка? В сельсовете новый механизатор, наконец-то дизель-электростанцию починит! Кресцовы принесли французский коньяк, буженину и вписали Серёжу своего в заупокойную бумажку! Жучонок! Пантелеич вышел из запоя и всю службу простоял ни разу не качнувшись! Жучок-сверчок, из-за печки скок! Может, после обеда на базар заскочить и купить тебе свежего творожка?.. "Какой уж теперь творожок... – мрачно думала Жучка в ответ. – Теперь только собственные мозги и створожатся. Чем бегать да орать, давно бы обнаружил уже да думать начал, где меня земле предать следует". Шаги в доме зазвучали совсем уж глухо – отец Ефимий по второму кругу полез на чердак и теперь, наверное, ползал там на коленях. Ничего не обнаружив, он выглянул наружу через маленькое окошко и сверху заметил, как Жучка без движения валяется в огороде, на обсыпанной речным песком дорожке, растянувшись по диагонали. Видеть этого Жучка, конечно, не могла. Зато слышала прекрасно: сверху раздался тихий рёв. Разгневался ли отец Ефимий за то, что она выбралась из дома, или испугался, что выбралась она через чердачное окно и убилась, на слух, по одному лишь тембру голоса, понять было сложно. Жучка хотела испугаться на случай, если он всё-таки именно разозлился, но потом ей в голову пришло, что хуже, чем с ней есть сейчас, никто уже не сделает, включая отца Ефимия. Через полминуты отец Ефимий был уже во дворе, среди грядок. Запыхавшись, он подлетел к Жучке и начал её тормошить. – Жучка, – вопил он шёпотом, – ты что это вздумала, а?! Внутри у Жучки немилосердно урчали рыбьи головы, для которых её безвременная кончина не играла ровно никакой роли. "Да это ж святотатство, служитель культа чёртов!" – мысленно заорала Жучка в ответ, но вслух, понятно, ничего не произнесла и осталась к вопросам и требованиям хозяина абсолютно равнодушна. Даже холодна. Отец Ефимий ещё с минуту тряс Жучку, дёргал её за лапы и перекатывал с боку на бок, пока не заметил под ней мокрое пятно – уже впитавшуюся в песок лужу мочи. – Жучка, ты что это?.. – спросил он неожиданно беспомощным голосом. Жучка неожиданно для себя почувствовала сильное желание завыть от тоски, как выл на Луну соседский цепной пёс Полкан, а ещё лучше зарыдать, как рыдал соседский сын-школьник, когда его папаша спьяну застрелил Полкана из охотничьей двустволки. Ни то, ни другое не было ей доступно, поэтому она просто лежала, закатив помутневшие глаза, и слушала, как на одной ноте подвывает отец Ефимий, сидящий на корточках рядом. На солнце набежала малюсенькая тучка, внезапный порыв ветра задел верхушки яблонь, и в такт качающимся веткам раскачивался над телом Жучки её хозяин. С похоронами выходило одно мучение. Жучка была настолько недовольна, что даже пыталась явиться отцу Ефимию во сне и высказать своё фи. Но этот номер ей не удался, поскольку на пороге сознания отца Ефимия постоянно дежурила субстанция железобетонной плотности. Жучка обозрела её лишь один раз и без дополнительных пустопорожних разъяснений поняла, что это ментальное воплощение понятия "Аминь". Хорошего настроения ей это не прибавило, так что она, завёрнутая в белое полотенце, лежала в подполе, где было попрохладнее, и мысленно брюзжала. Брюзжать было с чего. Отец Ефимий всё никак не мог определиться с местом захоронения. Вариантов было не так уж много, и все один другого хуже. Для начала лес. Казалось бы, что плохого? Лежишь себе, над головой ёлки шушукаются, дятел всякий, белочка... Отец Ефимий тоже так поначалу думал. Потом сел возле Жучки на деревянный чурбан и сокрушённо сообщил: копать в лесу – большая проблема. Одни корни. Глубокой могилки не выйдет, так, ложбинка на полтора штыка лопаты. И мало того, что её дождём размоет через пару лет, так обязательно мимо пройдут грибники, люд лихой, мать сыру землю ни в грош не ставящий. А ну как пойдут грибницу копать? Или собака с ними будет какая беспутная. Они по грибы, она по кротов. Начнёт кротовать-мышковать, землю перекапывать своими лапищами, – и что? Яви свету скелет божьей твари? – Ну куда нам, Жученька, такие проблемы? – вопрошал отец Ефимий. Жучка злобно молчала. С утра её начали донимать мухи, и вопрос с захоронением надо было утрясти побыстрее. Нерешительность отца Ефимия сильно отдавала простой ленью. "Корни ему, – думала Жучка из своего белого савана. – Привык, что всё на блюде подносят, а тут самому надо горбатиться, землю рыть, лопатой махать. Забыл, салага, как Родине долг отдавал". В молодости отец Ефимий был отнюдь не свят и даже не праведен, вкусил разных мирских соблазнов и даже успел послужить Отечеству в качестве ратника, а по-простому – солдата срочной службы. "В лесу ему тяжко, грибник его донимает, хрена старого, – иззлоблялась Жучка, пока хозяин разводил нюни. – Ну хорони тогда на опушке, чего думать-то?" Перспектива знакомства с таинственными грибницами и известными кротами Жучку даже радовала, зато мухи уже начали действовать на расшатанные нервы всерьёз. Как воспринимал Жучкино молчание отец Ефимий, сказать было сложно. Наверное, принимал его за согласие, поскольку тему леса больше не поднимал. Жучку он оставил до вечера, а вечером вернулся, повесил над телом мухоловную клейкую ленту, зажёг вражью ароматическую свечу и начал делиться новыми соображениями. – Баба Нина тебя жалеет очень, – говорил он грустно. – Бедная Жуча, говорит. Такая шустрая, такая сметливая животина была. Всегда, говорит, я ей то косточку, то хрящик подкину... "Тупой скот! – думала Жучка. – Дальше носа не видит, а нос как пуговица! Знал бы ты, через что и через кого я мученическую смерть приняла, иную песню запел бы. Тут бы не пластыри от мух висели, а ограничительные ленточки, которые участковому из района прислали под расписку!" Про ленточное ограждение, которое полиция в цивилизованных странах использует на местах преступлений, чтобы указать зевакам, где им особенно не рады, Жучка знала не понаслышке: огородный участок местного стража порядка лейтенанта Устинова лежал на пересечении двух её обычных маршрутов "дом – скотская куча" и "церква – автобусная остановка". На собственном огороде Устинов с успехом использовал ленту, подвязав ею кусты малины. Пока Жучка вспоминала эти подробности служебного проступка должностного лица, отец Ефимий рассказывал, что ещё удумал насчёт могилы. В голову ему на этот раз пришла околица, и он взвешивал все "за" и "против". – Баба Нина тоже сказала – на околице оно хорошо. На южной если, то и рассвет встречать, и закат видно. Да и она тебе на могилку сможет что-нибудь поминальное подкидывать. Ты ж яичко варёное любишь, а, Жучечка?.. – говорил он. "Сукин ты сын", – думала Жучка. У бабы Нины были куры-несушки, что было хорошо, и регулярный процент стухших яиц, что было плохо. Пропавшие яйца Нина регулярно выкидывала на скотскую кучу. Жучка без труда представила, что часть тухлых яиц в неразломанной скорлупе окажется на её могильном холмике и мысленно взвыла. У отца Ефимия, впрочем, были другие соображения на этот счёт. – А если кто за околицей участок прикупит? – спрашивал он вроде бы Жучку, но тут же сам и отвечал: – Ничего хорошего. Начнут канаву рыть, забор править, грядки возделывать – а там ты. Никуда это не годится. Чувствуя его настроения, Жучка решила: хорошо, что не успела начать мечтать о мышах-полёвках и кузнечиках в качестве постоянных соседей. Потом отец Ефимий начал рассуждать насчёт огорода. Огород был хорошим вариантом, хотя и несколько стеснительным. "А ну как тебе надоест, что ты на кладбище живёшь, урюк? – думала Жучка, прислушиваясь к ощущениям внутри биологической массы, столько лет служившей ей телом. – Погорюешь-погорюешь и засадишь меня сверху картошкой. Очень приятно!" На третий день, когда пора было уже определяться, отца Ефимия неожиданно осенило: он решил похоронить Жучку на пригорке за церковью. На место последнего упокоения отец Ефимий вёз Жучку на садовой тележке, переделанной из старой детской коляски. Помогать вызвался соседский мальчишка, набивший руку на похоронах Полкана и тогда же растерявший последнюю детскую склонность к хихиканью над усопшими. За час, на протяжении которого Жучка слушала убогие попытки местных бабушек организоваться в стройный церковный хор, отец Ефимий и мальчишка выкопали могилу и перенесли туда Жучку. Жучке ничего не понравилось, начиная с хора и кончая сыпучей песчаной почвой, но она снизошла до прощения, поскольку решила, что теперь может быть выше всего суетного и мирского. Через неделю на могилке появился малюсенький гранитный памятник. Земляной червяк, который щекотал Жучке бока и с которым она очень быстро свела дружбу, вылез наверх и рассказал, что на лицевой стороне памятника поп (так он назвал отца Ефимия) что-то велел выбить в качестве эпитафии. Только прочесть нет никакой возможности: надпись явно на церковнославянском, а червячок умел разбирать только химические формулы и предупреждающие значки – жизненно важный навык, если ты живёшь в земле, а кто-то постоянно тормозит на обочине дороги и выкидывает на твоё жилище подозрительные банки из-под краски или растворителя. Упокоиться с миром, однако, Жучке не случилось. В конце лета церковь ограбили, да не просто, а с археологической маниакальностью. Очевидно, грабителям как-то пригрезилось, что здесь могут быть не только старинные иконы, но и тайные подземные хранилища, в которых сокрыты несметные богатства из тех, что не нужны никому, кроме антикваров и сумасшедших. Обломок гранита, который пошёл под Жучкин памятник, был, надо думать, плохонький, некондиционный. То есть выглядел так, будто ему лет четыреста, не меньше. Это вкупе с церковнославянской клинописью распалило грабителей до крайности. Они разрыли могилу, выкинули Жучку, даже не заметив, что оказалось у них под лопатами, и превратили холмик в гигантскую головку сыра, испещрённую многочисленными рытвинами и ходами. Ничего, естественно, не нашли, нецензурно бранились друг с другом и уехали восвояси с тем немногочисленным добром, которое прихватили в церкви. Всё происходило под покровом ночи, и на рассвете уже было обнаружено ранними пташками – старухами-хористками. Жучка валялась в крапиве неподалёку и потому досмотрела этот абсурд до конца, то есть до момента, когда на место происшествия приехали не только начальники лейтенанта Устинова, но и дородный священник из района – тот, что был так же смертен, как и отец Ефимий, но всё же находился в иерархии поближе ко всеобщему небесному Владыке, а значит и дело понимал лучше. Всю же делегацию возглавлял глава администрации района, что сразу придало делу официальный характер. Отец Ефимий получил головомойку от своего начальника, Устинов – от своего, сельский староста – от главы администрации. После долгих безобразных криков было решено соорудить вокруг церкви забор, а в Интернете разместить официальную информацию: кроме списков с малоценных икон конца девятнадцатого века ничего интересного в церкви нету и грабить её совершенно бессмысленно. Отдельным пунктом головомойки отца Ефимия значилась несанкционированная собачья могила на территории прихода. Отец Ефимий, весь, судя по шмыганью носом, в слезах, облазил крапивные заросли, нашёл тело, заохал и кое-как перевёз его на той же садовой тележке обратно к себе на огород. На огороде Жучке досталось место между двумя цветочными клумбами, рядом с кустом смородины. Она так устала от воплей районной делегации, что даже не подумала об отце Ефимии ничего плохого. Перезахоронил – и слава Богу. Через день соседский мальчишка притащил могильный камень. У него был отколот край, но это роли не играло. Камень водрузили на положенное место и так оставили. Знакомый червячок был разрублен грабительской лопатой на две равные половинки и остался на церковной территории – отрастать двумя разными существами. В огороде было скучновато, но Жучка надеялась, что на зиму под смородиной устроят гнездо шмели, и ей будет повеселее. Суховатый юмор шмелей был ей известен ещё с тех времён, когда она была едва начавшим ползать щенком, и отец Ефимий геройски отбил её у каких-то мужиков, которым её отдали на утопление. Но и тут судьба Жучке не улыбнулась. После ограбления церковное начальство что-то там крутило, перетрясало кадры, и скоро отца Ефимия перевели в райцентр, а на его место прислали батюшку такого поджарого и острого на словцо, что в нём так и хотелось увидеть психолога, специально подготовленного чекистами для работы в полевых условиях. Домик и огородный участок пришлось сдать в аренду дальним родственникам-горожанам. День шёл за днём. Дело потихоньку близилось к осени, а родственники развели на участке бурную деятельность. Сначала Жучка думала, что они пытаются отыскать среди ровных грядок щедрый сельский урожай кабачков и свеклы, но потом сообразила, что они просто немилосердно чистят территорию, чтобы превратить её в рай для любителей пикников. Как Жучка и предполагала с мрачной обречённостью, в какой-то момент пришельцы из бетонно-асфальтовых джунглей добрались до места её захоронения и разрыли его – не с таким остервенением, как давешние искатели церковных кладов, но с такими же скоростями. Разрыли, собрались на краю могилы и стали держать совет, что делать. Глава семейства, приходящийся отцу Ефимию сколько-то-там-юродным племянником внучатой повитухи, долго слушал абсурдные предположения и предложения своих домочадцев. Когда фонтан общего искромётного юмора иссяк, он взял слово, которое оказалось решающим. Жучку постановили вынести за территорию села и там закопать. По сути, это был вариант с околицей. Но на практике околицей оказалась территория, близкая к скотской куче. И не просто близкая, а практически это скотская куча и была. Глава семейства лично вырыл яму, и Жучку, закатанную в синий полиэтиленовый пакет для мусора, просто столкнули туда и кое-как закидали клочками подсохшего дёрна. Скотская куча Жучке решительно не понравилась. Изнутри и с той стороны, откуда веяло могильным холодом, она выглядела совсем не так, как виделось снаружи при жизни. Милых полевых мышек здесь не было ни одной, зато лазили какие-то отвратные жуки и регулярно наведывались приблудные кошки со свиньями. По общей традиции селяне никогда не бросали в скотскую кучу неорганических отходов вроде бутылок, банок и других изделий из стекла, жести или пластика. Ленивый же Ефимиев племянник и его не менее ленивые домочадцы даже не пытались скрыть своё преступление. Они накидали дёрн на новую Жучкину могилу как Бог на душу положит, так что кусок синего полиэтилена торчал наружу. Жучка и знать об этом не знала – очень трудно определить, на какой глубине лежишь, – пока кто-то сильно не потянул за торчащий наружу край и не выволок её на свет. "Ну кого же ещё черти принесли?" – подумала Жучка и с удивлением узнала натруженную руку бабы Нины. – Охти-ж! – сказала баба Нина изумлённо. – Это что же такое? Никак кто животину выкинул издохшую, поганец? "Да, – подумала Жучка. – Выкинули. Надругались над могилой и выкинули. Из родного огорода. Сволочи. А другие сволочи и в помойке не дают спокойно полежать". Это была персональная шпилька в адрес отравительницы, раз уж встретиться довелось. Но баба Нина была толстокожа во всех смыслах. Перед входом в её сознание стоял не только "Аминь", но также "Отче наш" и "Боже, царя храни", так что достучаться до неё или явиться ей тёмной безлунной ночью в виде костлявого призрака было ещё сложнее, чем проделать то же самое с отцом Ефимием. Чего уж греха таить – пыталась Жучка поначалу. Но не вышло. А потом стало не до того. – Ну, тут зверине не место, – рассудительно изрекла баба Нина. – Вот я её в лесок, в лесок. Ушла, но минут через пятнадцать вернулась, кое-как обвязала Жучку поперёк туловища бечёвкой и потащила волоком в сторону лесной опушки. Обнажившимся за время могильного бытия позвоночником Жучка пересчитала все кочки и кротовые холмики на поле, по которому её транспортировали, и прокляла бабу Нину и всех её отпрысков до седьмого колена. Был ли толк в собачьем проклятии, она не знала, да её это и не особо интересовало. Её дело – проклясть. А уж исполнять завещанное будут другие силы, более компетентные. И если им что будет непонятно, она, Жучка, разъяснит в любое время. Баба Нина углубилась в лес как следует, вышла к маленькому оврагу, на дне которого много лет назад текла речушка, а сейчас и следа не осталось, размахнулась – и швырнула синий кулёк с Жучкой на ту сторону. Жучка ухнула в кусты и осталась там в частично подвешенном состоянии, всего пару сантиметров не доставая до земли. Финт бабы Нины настолько ошеломил её, что ей потребовался не один час на осознание: по сравнению с этой осквернительницей праха племянник отца Ефимия был праведником, давно заслужившим место в раю, а сам отец Ефимий – святым. Поняв эту горькую истину, Жучка пустилась в размышления о казнях египетских и возможности их навлечения на бабу Нину. Больше никто за Жучкой не пришёл. Осенью и зимой она натерпелась. Синий пакет растрепался, и то, что осталось от её бренного тела, подвешенного на кусте, немилосердно исхлестало дождями и пересыпало снегом. Но и весной лучше не стало. Приехали какие-то странного вида дяди и тёти, долго ходили по лесу на этой стороне оврага, обламывали веточки, мазали кору какими-то растворами и рассматривали под лупами. Вместе с дядями и тётями ходили нормальные пацаны в спортивных костюмах и предупредительно отгоняли от ломающих, мажущих и рассматривающих тучи комаров. Только Жучка успела подивиться на происходящее, как вся орда подхватилась и убыла прочь. Но это был далеко не конец, а лишь скорбное начало. Едва в воздухе запахло летом, возле оврага начался форменный беспредел. Несметные полчища лесорубов, грохоча железной техникой, валили лес, жгли пни и расчищали здоровенную делянку. Жучка со своим кустом благополучно съехала на дно оврага и скоро по звукам догадалась – посреди леса начинается грандиозное строительство элитного коттеджного посёлка. Шум электропил и смрад от сжигаемых пней превратил дни и ночи Жучки в сущий ад. Она лежала на дне оврага, в травяной гуще, и думала: "Жизнь у собаки собачья, это любой дурак знает. Но смерть, выходит, тоже далеко не подарок. От жизни ты рано или поздно избавишься. А от смерти куда деваться, да ещё от такой муторной и суматошной?" И Жучка решилась вернуться домой. Делать первый шаги после смерти было трудно, ещё труднее, чем первые в жизни шаги, которые делает на неокрепших лапах маленький щенок. Собственные кости цеплялись за каждую ветку, за каждую травинку, увязали в паучьих и жучиных норках… Сплошное мучение. К тому же, идти приходилось ночью – днём умершие по дорогам не шляются, это закон. Но оставаться в лесу казалось ещё большим мучением, поэтому Жучка крепилась, как могла. Направление движения она в общих чертах представляла, но несколько дней поплутать в чаще ей всё же пришлось. А потом появилось ощущение свободы: деревья расступились, и открылось пустое пространство под чёрным ночным небом – поле, которое отделяло лес от села. Здесь Жучка запретила себе сомневаться и пошла скакать с одного кротового холмика на другой. Её вдруг потянуло подумать об отце Ефимии, но она пресекла и такие мысли, ведь приходилось всё время следить, чтобы ничего себе не сломать и не вывихнуть – зимовка под открытым небом не лучшим образом сказалась на хрупкости костей. Когда поле оказалось позади, она увидела родную околицу и скотскую кучу. По куче лазила паршивая кошка вроде той, с которой Жучка вступила в конфронтацию из-за рыбьих голов. Подойдя поближе и присмотревшись, Жучка вдруг поняла, что кошка не вроде той, а та самая. "Так она, паршивка, что же, жива?" – с негодованием подумала Жучка и тут заметила, что кошка больше походит скелет, к которому кое-где приклеены клочья меха, и хвост у неё сломан точно посередине. "Нет, – сказала себе Жучка. – Тоже издохла". Кошка заметила её, дёрнулась, как и в прошлую их встречу, но потом остановилась, точно размышляла, что делать дальше. Повинуясь внезапному порыву, Жучка сказала: "Здравствуйте". Кошка секунду помедлила, и у Жучки в голове прозвучало: "Здравствуйте". Больше они не разговаривали. Всё время, пока шла домой, Жучка гнала от себя одну-единственную предательскую мысль: вдруг отец Ефимий всё ещё в городе, а дома живут племянник и его свора? Но уже на подходе к калитке она заметила огонёк ночника в окне задней комнаты – вернейший признак того, что отец Ефимий дома. На душе у неё потеплело. "Раскопаю старую могилу под смородиной и лягу туда. Он утром решит, что это кроты, и поправит". В огороде, однако, всё оказалось переделано. Вместо смородины торчали какие-то экзотические лопухи. Грядками тоже не пахло, на их месте возвышались непонятные каменные горки вперемежку с песчаными пляжами кукольных размеров. И среди этого безумия то здесь, то там торчали пучки неизвестных Жучке трав. Очевидно, вернувшись из города и застав свой огород перекопанным, отец Ефимий решил проблему радикально и устроил здесь ландшафтный дизайн вместо сельскохозяйственного. Жучка немного побродила среди экзотики, царапая камни костями, и внезапно наткнулась на нечто знакомое. Одну из чудаковатых композиций венчал обломанный с одного угла могильный камень. Её могильный камень. Выбитые на его поверхности церковнославянские письмена едва виднелись при свете Луны. Жучка отошла подальше. Так и есть: бывший памятник служил верхушкой маленького степного кургана. Подкопаться под курган и занять место, которое явно предназначалось для неё, Жучка не смогла, как ни пыталась. Может, если бы она скиталась по свету подольше, она и приспособилась бы к такой работе. Но сейчас у неё ничего не получилось – элементарно не хватило сил. Жучка подумала несколько минут, потом полезла на крыльцо дома. Там она подошла к самой двери, яростно заскребла старый деревянный косяк передними лапами и мысленно пропела самым нежным голосом, какой только смогла вообразить, обращаясь к отцу Ефимию и к его непоколебимому "Аминю": "Папаша, папаша! Это я, твой медвежонок! Я вернулась, чтобы остаться здесь!" После чего бросилась прочь с крыльца и со всей возможной поспешностью засеменила в сторону экзотической клумбы. Она едва успела прилечь на землю возле миниатюрного кургана и замереть, когда в доме раздались торопливые шаги. Звякнул отпираемый замок, дверь со скрипом приоткрылась, и свет от горящей в руке отца Ефимия свечи прорезал ночную темноту. Май 2012