-----
19 января 2021 г., 06:15
Примечания:
Уважаемые читатели, убедительная просьба ознакомиться с информацией в профиле автора и в блоге.
С понедельника, прямо с нуля часов, Бузанцев был счастлив. Во счастии своём он презрел воскресные посиделки соседей снизy, вынужденно трудовых мигрантов-монголоидов, затянувшиеся далеко в понедельничную ночь. Во счастии же забыл о коммунальных пакостях управляющей компании, устроившей ему персональный ноябрь в пределах его же собственной малометражки. Он лежал в оранжевой ночи, прорезаемой через худую штору ядовитым светом уличного фонаря, и в голове его крутилось безустанное "Тома, Тома, уходи из дома", крутилось, пело, как батюшка на молебне, и приплясывало ногами из квартиры внизу. Речи, доносившиеся до его слуха через бетонное перекрытие, не настораживали чуждой артикуляцией, но казались прекраснейшим бэк-вокалом, уместным и необходимым. Время от времени гуляющая компания заливалась смехом, который чередовался с сольным пением. Бузанцев хотел спать, но всё равно болел за солиста, потому что уже многие месяцы сам помышлял о сольной карьере – не в музыке, а вообще.
Тут и крылась причина душевного восторга Бузанцева: он был один; его наконец-то покинула жена Тамара, и в полночь разрыв принял официальный статус. Думая об этом, Бузанцев забылся сладко-тревожным сном, дыша в такт соседскому празднику и ритмично дёргая ногой под одеялом.
Холодный рассвет и депрессивного оттенка небосвод только прибавили Бузанцеву радости. Он прошлёпал (как всегда, на правой ноге левый тапок, на левой ноге носок) от кровати до балконной двери, за которой висел уличный градусник, посмотрел наружу и решил, что сегодня небо персонально для него окрашено серебром, а лужи на асфальте – пятна дорогущего чёрного перламутра. Весь город – единый порыв творца-ювелира.
Когда из кухни раздался резкий свист чайника, на который впервые за несколько лет был надет свисток, Бузанцев от неожиданности треснулся головой о косяк. С ударом пришло внезапное озарение.
Всё, что случилось, – это не дешёвая подделка вроде праздничной открытки ко дню рождения, подумал Бузанцев, хватаясь за голову. Это не купе поезда с попутчиками без детей, не дорогой лотерейный билет с грошовым выигрышем, это то самое, исконное, природное, беспримесное и с большой буквы – Счастье. А в свободе от жены его суть.
И так озарившись, Бузанцев побежал за льдом, чтобы приложить к ушибленному месту.
Оказалось, что природное и беспримесное заполняло Бузанцева до краёв и выплёскивалось наружу, заставляя его делать ненужные круги по квартире с пеной у рта и ручкой зубной щётки, торчащей наружу из-за щеки . Оно велело Бузанцеву поворачиваться вокруг собственной оси раза по четыре, когда он искал брючную пару. С его же подачи Бузанцев, выйдя из квартиры, совершал легковесные прыжки через две ступени в тех местах раздолбаной лестницы, где жильцы обычно обеими руками держались за уцелевшие перила. Бузанцев утробно пел на вдохе, несясь по улице к метро и обгоняя студентиков, собачников и опаздывающий по случаю понедельника автобус. В офисе он принял смену от напарника и ошарашил того неожиданной лучезарной улыбкой. Напарник удивился, но Бузанцеву было не до того – он был откровенно счастлив. И абстрактное Счастье имело конкретные формы – Бузанцев был свободен!
Чувство свободы в понимании Бузанцева долгое время имело два измерения. Первое – то, как его всегда подавали в учебниках по гражданскому и уголовному праву. Второе – псевдонаучная модификация из модных книжек по психологии. Сойдясь с Тамарой, Бузанцев потратил много времени, анализируя, взвешивая и сопоставляя оба измерения, и пришёл к выводу, что свобода есть абстракция, недостижимая на бытовом уровне. Её можно познать теоретически, но не пережить в ощущениях, и чувство свободы, следовательно, является иллюзорным. Разве мог он, простой охранник, не хватающий с неба звёзд, предположить, что одно лишь холодное "Прощай!", сказанное ему Тамарой, превратит иллюзию в реальность?
К середине рабочей смены Бузанцев уже был духовно раскрепощён. Оковы, которыми его много лет назад сковала жена, пали и рассыпались ржавым прахом. Бузанцев сидел в своём закутке на посту охраны (полезная площадь не более трёх квадратных метров), одним глазом смотрел на монитор, подключённый к камере внешнего наблюдения, другим – в малюсенький экран домофона, нажимал кнопки открытия и закрытия дверей, раскланивался со входящими дамами из бухгалтерии и парнями из компьютерной службы, тянул на себя тугую входную дверь правой рукой, придерживал болтающуюся дверь туалета левой, ногой гонял туда-сюда дверцы шкафа-купе для верхней одежды, затылком фиксировал дверку электрического распределительного щитка, с которой в пятницу слетел крючок, – и улыбался! И улыбку свою скрывал, потому что ему по должности не полагалось быть улыбчивым сверх установленного лимита.
Смена не тянулась, как обычно, тугая, нудная, с неотвратимым отбытием под надзор жены в финале. Сегодня она неслась со свистом, визгом и грохотом, и с улицы, из двора-колодца, ей вторил урбанистический оркестр – бригада рабочих, корчующих на тротуаре новые бетонные плитки ради поиска забившейся трубы, и басовитый грузовичок, угодивший колесом в раскопку и застрявший там.
Стрелки офисных часов на стене двигались буквально на глазах, движением своим прогоняя любые намёки на скуку. В обеденный перерыв Бузанцев открыл окно, чтобы проветрить помещение, и постоял возле него, с наслаждением вдыхая холодный, сырой уличный воздух, напитанный запахами переработанного топлива с места раскопок и подгоревшей пищи из пролетарского ресторана на первом этаже. Обретённое счастье тренькало в районе среднего уха и клокотало в животе. Бузанцев был новым человеком в новом мире.
Без пятнадцати шесть офисные чередой потянулись сначала в единственный туалет, затем к шкафу с верхней одеждой. В шесть ровно Бузанцев начал выпускать их на волю мелкими партиями, и они набивались в крошечный тамбур по четыре-шесть человек (в зависимости от массы тела), чтобы всем вместе навалиться на входную железную дверь и выдавить себя наружу. Бузанцев руководил процессом, в который раз вспоминая, что будь у него побольше амбиций в юные годы, он мог бы кое-чего достигнуть в восточных единоборствах. Так ему, во всяком случае, казалось каждый раз в конце рабочего дня, когда он, офисный боец Шао-Линя, гуттаперчево изгибался на пятачке в три квадратных метра, открывая, закрывая, нажимая и сдерживая всеми четырьмя конечностями и головой сложную систему "вход-выход". Тянул, пинал, следил, чтобы дамы из бухгалтерии не прищемили дверями свои шубки, сумки и локти, глазом косился в монитор на борьбу покинувших помещение с железной дверью, размашисто стукался затылком о готовый раскрыться распределительный щиток, ставил не глядя закорючки против фамилий в табеле учёта рабочего времени, желал всем скорого свидания...
Через пятнадцать минут офис опустел, если не считать главную бухгалтершу и старшую экономистку. Со своего места Бузанцев слышал, как обе принялись яростно звонить друг другу по внутреннему телефону и во всякие учреждения-заведения вроде детских музыкальных школ, курсов психологической адаптации и турагентств – по внешнему. Рабочий день у бухгалтерши и экономистки был ненормированный, но никто ни в каких контрактах не оговаривал, сколько времени в течение дня надо посвещать именно работе.
Шкаф-купе, как обычно, издавал едва слышные звуки, словно вздыхал с облегчением. В туалетной комнате журчала вода в трубах и тихо подвывала вытяжка. Ламинат возле внутренней входной двери скрипел. Офис постепенно оправлялся от массированного исхода.
В половине седьмого явилась маленькая кругленькая тётенька при макияже и маникюре, облачённая в просторную блестящую куртку, из-под которой виднелось платье с искрой, и окутанная шлейфом дешёвых духов. Она поздоровалась с Бузанцевым, перекинулась с ним парой дежурных фраз, сняла куртку, порылась в шкафу, протиснулась мимо столика охраны в туалет и через минуту вынырнула оттуда всклокоченная. Вместо платья на ней были турецкий спортивный костюм и длинный передник. Она надела резиновые перчатки и в одной руке держала тряпку, а в другой – пластмассовое ведёрко. Пролезла мимо Бузанцева в обратном направлении, кинула тряпку в ведро, мощным рывком вытащила из крайней секции шкафа здоровенный пылесос и двинулась в сторону офисной кухни. Тётенька работала у них уборщицей.
Бузанцев сел в кособокое кресло, откинулся на спинку, сцепил руки в замок на затылке, остановил взгляд на дверном косяке и погрузился в мечты. Под взрёвывания пылесоса и чуть слышные за шумом возгласы из бухгалтерии он думал о том, что старый холодильник теперь полностью в его власти, и можно, наконец, класть под самую морозилку не пачки масла, а бутылки с пивом. Жена ушла, и из морозилки тут же исчезли брикеты измельчённого шпината, есть который, по словам жены, было полезно для организма, и упаковки итальянских колготок, которые, по её же словам, следовало перед ноской хорошенько проморозить, потому что это полезно – для колготок. С полочек на двери пропали косметические настойки, примочки и мази, и крем для депиляции больше не соседствовал с тюбиком горчицы. Снаружи холодильник тоже стал похож на предмет бытовой техники, а не на доску объявлений, каждый сантиметр которой покрывали бумажки с рецептами и напоминаниями, старые календарики с котятами и цветами, а также вырезанная из журнала фотография Бэ Бэ Торнтона, сжимающего в объятиях Анжелину. Каждая бумажка была прилеплена сувенирным магнитом, которые жене привозили из отпусков её многочисленные подруги и коллеги. С рецептами жена сверялась, напоминания зачитывала по утрам вслух, целовала воздух перед котятами на календарях и закатывала глаза при взгляде на цветочные натюрморты. На Анжелину и Бэ Бэ она смотрела со смешанным чувством восторга и укора. Бузанцев подозревал, что жена представляет себя эдаким улучшенным аналогом Анжелины, а его – жалким подобием Бэ Бэ (в основном из-за привычки не бриться по выходным). В конце концов журнальная фотография для их семьи стала пророческой: как и Анжелина от Бэ Бэ, жена ушла от Бузанцева.
И скатертью дорога, думал Бузанцев, раскачиваясь в кресле. Уборщица возила пылесосом уже совсем рядом, за стеной, и Бузанцев решил, что жена на ментальном уровне производила столько же шума. Она шумела даже когда молчала: весь её образ жизни, которому был подчинён семейный быт, шумел, нудел, брюзжал и делано восторгался. Бузанцев сильно подозревал, что его терпели в доме только потому, что сценарий отводил ему какое-то место в стройном порядке вещей. Но вдруг порядок был нарушен, жена увлеклась чем-то (или кем-то) на стороне, последовал стремительный разрыв – и Бузанцев вынырнул на поверхность. Свободный.
Уборщица появилась возле стола охраны. В ведре плескалось – успела набрать воды в кухне. Она собиралась помыть пол здесь, в офисном предбаннике. Бузанцев кинул взгляд в монитор, ничего подозрительного не заметил (ребята из соседней фирмы, беспрестанно курящие на площадке, давно перестали будить даже малейшие подозрения) и освободил место работнику швабры.
Пока уборщица лазила по углам, собирая пылинки, Бузанцев зашёл в основное помещение и стал гулять в узком коридоре между офисными перегородками. Сквозняк холодил ему спину и трепал наклейки на коробках, которые стеной возвышались вдоль всего коридора. В коробках, сплетённые шустрыми руками бухгалтеров, лежали пачки так называемых первичных документов.
"Вся эта бухгалтерия шита белыми нитками", – сказала ему однажды секреташра, когда он срочно был вызван на помощь: одна из нижних коробок, недостаточно набитая, сложилась внутрь себя, и всё, что находилось на ней и рядом с ней, обрушилось на пол. Стоя на коленях и осторожно собирая прошитые и скреплённые печатями пачки листов, Бузанцев усмехнулся, давая понять, что оценил шутку. Бухгалтерия что-то там крутила, работала явно больше, чем требовалось для нормального функционирования предприятия, и производила горы "макулатуры". Для того, чтобы "макулатура" имела надлежащий вид, её сшивали, и Бузанцев сам пару раз получал деньги под отчёт, чтобы по дороге на работу заскочить в канцелярский магазин и купить несколько тяжёлых бобин белого шпагата.
Через открытое окно слышался несмолкаемый городской шум, проникающий во двор-колодец, – на улице была ежевечерняя автомобильная пробка, и отдельные нетерпеливые водители сигналили то ли в надежде, что это поможет, то ли от бессильной злобы. Новички городского движения? Новички всегда сигналят. У них хватает энергии за злость. Они жаждут действия. Опытные не жаждут. Сегодня опытный городской водитель, стоя в пробке, времени даром не теряет. Сегодня у него с собой радио и интернет. Некоторые сидят в наушниках в тесном пространстве салона и громко повторяют стандартные фразы аудиокурсов "Какой-нибудь-там-язык за рулём". Другие слушают аудиокниги. Третьи просто слушают радио...
Вот оно – радио! Можно будет приходить домой и включать магнитолу на любой радиостанции, на какой захочется. Можно включить музыкальный центр – не на полную, но так, чтобы было слышно в любом месте квартиры. Можно включить плазму и смотреть не идиотские сериалы, а нормальный концерт... Нет, плазму нельзя, жена вывезла её из квартиры. Ну да чёрт с ней, чёрт с ними обеими, есть ведь компьютер, и концерт можно смотреть на компьютере. Да что там говорить – можно просто прийти и не слушать ничего. Побыть в тишине, и не потому, что у неё болит голова, а потому что это твоё собственное волевое решение.
Порыв ветра раскрыл окно сильнее. Бузанцев почувствовал озноб, подошёл и закрыл створку. В широченном полированном подоконнике отразился свет из окна квартиры напротив, с противоположной стены дома, выходящей во двор-колодец, и Бузанцев сообразил, что жена забрала с собой не только совместно купленную плазму, но и все до единого цветы. Теперь, когда подоконники освободились от многочисленных фиалок, кактусов и комнатных пальм, Бузанцев мог поставить туда сколько угодно лотков с рассадой. Он давно мечтал сажать семена экзотических плодов типа киви, но жена неизменно поднимала его на смех, а затем под угрозой скандала запрещала использовать драгоценные площади ради такой ерунды. Рассада киви, говорила она, это не по фэн-шуй.
Из предбанника показалось красное от натуги лицо уборщицы. Она жестом показала Бузанцеву, что он может возвращаться на своё место. Бузанцев вернулся, и в то время, пока уборщица прятала хозяйственные инструменты и технику и переодевалась, поклялся себе страшной клятвой, что киви действительно должно быть не по фэн-шуй. Это будет по вуду. И вообще у него теперь будет собственное учение о домашней ауре. И начнёт он с того, что повесит в простенке между комнатами фанерную дощечку, на которой несколько лет назад в шутку выжег японский иероглиф "нога" в память о чемпионате мира по футболу, который принимала Страна восходящего солнца.
К половине девятого офис покинула не только уборщица, вновь превратившаяся в нарядную тётеньку, но и бухгалтерша с экономисткой. Бузанцев погасил весь верхний свет, включил на кухне телевизор, вяло повертел из стороны в сторону комнатную антенну, чтобы немного убрать помехи, и подумал, что надо бы что-то придумать с провайдером, чтобы дома смотреть телевидение он-лайн. Надо придумать, но можно и так всё оставить – просто потому, что это его собственное волевое решение.
Телевизионный эфир был забит неумными ток-шоу и ещё более неумными сериалами. В который раз Бузанцев пожалел, что не принёс на работу книжку. В поисках чем бы заняться он полез по шкафам встроенной кухни. В одном из верхних шкафов лежала стопка журналов и газет. Бузанцев заварил себе чай, присел за стол и под новостную бубнёжку из телевизора стал листать какую-то глянцевую женскую радость. В такт перелистываемым страницам по экрану телевизора бежали полосы и вспышки помех. В окнах напротив двигались тени жильцов – все офисы в этом доме когда то были жилыми квартирами, а некоторые остались ими до сих пор. Время от времени Бузанцев отрывался от своего занятия и глядел в окно. Он думал, что теперь уже не нужно будет просить начальника охраны ставить ему побольше ночных дежурств. Бегство от жены закончено в пользу Бузанцева.
Около одиннадцати вечера Бузанцев пошёл на пост охраны, по телефону доложился начальнику, что всё без происшествий, вытащил из шкафа раскладушку и через двадцать минут уже лежал под одеялом. На потолке, как и дома, красовался кособокий четырёхугольник света. Бузанцев засунул руку под подушку и сообразил, что и дома теперь сможет ложиться во столько, во сколько угораздит, а о мучительном ожидании, когда же можно будет пойти в душ, стоит забыть раз и навсегда.
Над головой пронёсся табун, развернулся где-то над чёрной лестницей и поскакал в обратном направлении. По данным разведки выше этажом снимали квартиру многодетные представители грузинской диаспоры. Бузанцев подумал, что набойки щегольских жениных домашних туфель будут теперь стучать по мозгам в чьей-то далёкой и совершенно посторонней квартире, и, улыбаясь своим мыслям, заснул.
Смену он сдал в семь утра и с лёгким сердцем отправился домой. Метро протрясло его несколько остановок, и он, сидя с комфортом на коричневом диване, разглядывал толпу, штурмующую поезда, идущие в центр. Толпу, полную жёнами тамарами, излучающими убийственную энергию, и мужьями бузанцевыми, не желающими или не могущими освободиться от гнёта. По выходе из метро Бузанцеву удалось сразу же сесть в автобус. Автобус тоже шёл из центра, был полупуст, лёгок и добродушен. Соседняя полоса была забита. Дорогие, недорогие и простецкие железные кони везли в центр тысячи тамар и бузанцевых, ненавидящих друг друга и всё живое. Бузанцев невольно усмехнулся и стал глядеть в другую сторону, направо, на ряды одинаковых белых магазинчиков, в которых с трудом помещались продавщицы, буквально сидящие на своём товаре. Ему вдруг пришло в голову, что его квартира, из-за присутствия жены похожая на не слишком вместительный гардероб, стала теперь настоящими апартаментами. Впору было мнить себя олигархом.
В квартиру Бузанцев вошёл около восьми утра. Всё было тихо. Холодильник мерно клокотал. Бачок в туалете хрюкал. Соседская девочка за стеной играла первую за сегодняшний день гамму. Трудовые мигранты из нижней квартиры в несколько голосов болтали у себя на кухне. Семья дворников мела подъездную дорожку новыми пластиковыми мётлами. Добры молодцы из "Олимпийского резерва" числом до пятнадцати, в спортивной одежде и обуви, с песнями, шутками и хохотом скатились с крыльца соседней гостиницы и отправились на пробежку. В киоск на углу дома пришла продавщица и со скрежетом поднимала ставни. В другом конце двора местная оголтелая собачница свистом и улюлюканьем подзывала стаю бродячих кобелей для кормёжки. В утробе дома грохнула дверь – культурный бомж Мамонов выбирался из своего логова в подвале. Он тоже кормился с кобелями.
Бузанцев постоял минуту, наслаждаясь аурой свободы, потом содрал с себя куртку и бросил кое-как на вешалку. Скинул с ног ботинки и пинком отшвырнул назад. Он чувствовал себя шестнадцатилетним юношей, которого родители как-то оставили хозяйничать, а сами смотались к родственникам в другой регион страны. В те блаженные три недели юноша Бузанцев каждое утро благословлял родственников – не самих по себе, а как понятие. Сегодня утром мужчина Бузанцев вознёс хвалу любовникам как классу и одному конкретному придурку, забравшему у него жену Тому, – персонально.
Пришла идея отметить начало новой жизни. Больше пива и селёдки Бузанцев – тайно! – любил только шоколадные торты. И чтобы запивать их крепким чёрным кофе с добавлением коньяка. И у него, хвала Небесам, все нужные ингредиенты были.
Немного возни на кухне, и праздничный завтрак был готов. Бузанцев пошарил рукой на верхней полке буфета, вытащил пульт и включил маленький кухонный телевизор. Тот сразу отозвался приветственным рёвом трибун: спортивная жизнь кипела.
За день Бузанцев успел много чего переделать, а ещё больше просто начать и отложить на середине. Хотя бы пара недель такой жизни, мелькнуло у него в голове, и от былого порядка в квартире не останется даже намёка. Мелькнуло и исчезло, не задерживаясь.
О чём Бузанцев не подумал, так это о том, что без жены ему лично придётся делать две не особо интересные вещи: готовить еду и делать уборку. Вечером, бродя по квартире в поисках чистого полотенца, Бузанцев провёл краткие переговоры с самим собой и постановил, что вопрос питания можно решить с помощью полуфабрикатов, коих в ближайшем супермаркете полно, а уборка может быть сведена к минимуму, если добровольным волевым усилием сдержать естество и не раскидывать вещи как и где попало.
Довольный собой, Бузанцев отправился в постель. Но против ожидания ему как-то не спалось. Наверное, сказалось нервное перевозбуждение. Можно было встать и посмотреть-таки концерт. Но в голову ему вовремя пришло, что концертом он не ограничится, а полезет в Интернет и зависнет там до рассвета, и весь следующий день и следующая рабочая смена пойдут наперекосяк. Смотреть телевизор, лёжа в постели, стало невозможно после вывоза плазмы. Единственный телевизор остался на кухне. Его можно было перетащить в спальню и поставить на тумбочке, но Бузанцев вешал крепёж сам и присобачил телевизор намертво из расчёта, что если тот и упадёт со своего места, так только вместе со стеной.
Некоторое время Бузанцев полежал, разглядывая оранжевое пятно света на потолке и слушая невнятный гыр-гыр-гыр из квартиры снизу. Клёкот соседей странным образом напомнил ему звук выливающегося из горлышка бутылки алкоголя. Подумалось, не глотнуть ли коньяка для расширения сосудов. Эта мысль показалась Бузанцеву удачной. Более не размышляя, он перекатился на бок и вылез из постели.
На кухне он пошарил рукой по стене за буфетом, где у него был приделан выключатель от псевдо-ночника – интересной системы, которая подсвечивает буфет именно на случай, если среди ночи понадобится что-то оттуда достать. Тот же коньяк, например. Бузанцев нащупал выключатель, потыкал кнопку, но ничего не произошло. Тут он вспомнил, что хотел накануне заменить лампочки на новые, другого оттенка. Выкрутил старые, а новые поставить забыл. Добродушно чертыхаясь, Бузанцев сунулся за дверь и щёлкнул выключателем люстры. Под потолком вспыхнул белый мертвящий свет "лампочки Борисыча". Бузанцев сощурился, прикрыл глаза ладонью, чтоб не так резало, и приготовился шуровать в буфете.
Долго искать не пришлось. Бутылка и стаканчик будто только его и ждали и оказались первыми предметами, которые ему попались. Бузанцев вытащил их и понёс на кухонный стол. И тут его ждал не очень приятный сюрприз.
В честь праздника непослушания он с вечера не убрал остатки еды в холодильник. А кое-что следовало бы не просто в холодильник убрать, а вообще выбросить. И если не помыть, то хотя бы залить водой грязные тарелки. Ну хоть в раковину их сгрузить следовало, что ли. Ничего этого он, ясное дело, не сделал. Да и кто бы сделал, офицер запаса?
Спросил это Бузанцев не у себя, а у ночного гостя.
На столе, забравшись на него с ногами, стоял одинокий таракан и ел холодную жареную картошку прямо из тарелки, навалившись на неё корпусом и прощупывая эфир длинными усами-антеннами. В свете несгораемой нанотехнологичной чудо-лампы спина таракана тускло отливала рыжим.
Бузанцев, усилиями жены не видивший в своей квартире никаких животных, тем более тараканов или мух, издал горлом хрип и поставил на стол бутылку и стаканчик.
– Ну здравствуй, друг, – сказал Бузанцев хмуро. У него было несколько усатых друзей, включая одного инструктора по полевой стрельбе, и среди них попадались даже рыжие. Но все они гостили у Бузанцева только по предварительной договорённости. А последние годы вообще не гостили – при Томе в квартире не появлялись не только посторонние звери, но и не внушающие ей доверия хомо сапиенсы.
Таракан, очевидно, почувствовал вибрацию в момент, когда бутылка коснулась столешницы, и вибрация насторожила его сильнее, чем изменившееся освещение. Он перестал есть и размахивать усами, развернул корпус, глянул на Бузанцева через левое плечо, отстранился от тарелки и потрусил в дальний конец стола. Бузанцев, не зная, что делать, постучал по столу пальцем, как учитель, грозящий нерадивым ученикам. Таракан наддал и скрылся за горизонтом, как корабль в море, – перевалил через край столешницы и исчез.
Бузанцев сказал себе, что это случайный перебежчик от соседей. Сегодня он поймёт, что его неласково ждут, и больше не вернётся. Потом Бузанцев накапал себе коньяка, глотнул, спрятал бутылку и стаканчик в буфет и ушёл спать. Перед уходом он сгрёб со стола посуду и сунул её в мойку. И отметил на ближайшее будущее зайти в хозяйственный отдел супермаркета и купить там какой-нибудь тараканий мелок.
– Будет тебе, стервец, "Машенька", – вслух сказал Бузанцев, укладываясь в постель и накрываясь одеялом.
В эту ночь он спал без сновидений.
Холостяцкая жизнь пошла своим чередом, вся как есть, с достоинствами и недостатками. Но самым кардинальным изменением совершенно неожиданно для Бузанцева стало не самоличное ведение домашнего хозяйства, а соседство с тараканом. Бузанцев буквально начал ловить себя на мысли, что до таракана ему есть дело. Не хотел, а пришлось. Он называл таракана стервецом, а потом и просто поименовал – как Стервеца.
Стервец был вездесущ. Он был на кухне, когда там был Бузанцев, и хозяину квартиры не составило труда представить, как Стервец обретается там в его отсутствие. Вечерами, когда не был на работе, Бузанцев сидел за кухонным столом и вполглаза наблюдал, как Стервец на противоположной стене ходит из угла в угол. Эти хождения наводили Бузанцева на мысли о вожде мирового пролетариата, с тем только исключением, что вождь передвигался сцепив руки в замок за спиной. Вождь думал, и это всем известно, о мировой революции. О чём думал Стервец, определить из его перемещений было невозможно, однако Бузанцева буквально преследовало ощущение, будто и Стервец тоже что-то замышляет, сопоставляет, анализирует... думает. В любой час ночи Бузанцев мог застать Стервеца в туалете, где тот шуршал лапками по отставшим обоям возле вентиляционной решётки. Утром они встречались в ванной. Когда выходные у Бузанцева приходились на середину недели, он видел Стервеца то в одном, то в другом месте квартиры. Как-то раз он застукал Стервеца за батареей возле балкона, когда сам полез посмотреть, не проржавела ли она и нельзя ли под это дело заставить управляющую компанию её заменить. По субботам Стервец проводил время на книжной полке среди пыльного собрания сочинений разных авторов (собрание не было единой книжной серией, суть заключалась в том, что Бузанцев лично его собрал). Несколько раз Стервец непонятным образом проникал в холодильник, куда Бузанцев начал убирать даже хлеб, и с криками бывал оттуда выгоняем. Во время футбольного матча, которого Бузанцев очень ждал, Стервец так шустро носился по потолку вокруг люстры, что сорвался и упал Бузанцеву на колени, чем вызвал у него приступ гадливости и омерзения. Просмотр трансляции был сорван, поскольку Бузанцев вскочил, схватил какую-то тряпку и начал бегать за Стервецом с рычанием и матюгами.
В их взаимоотношениях были две странности. Во-первых, Бузанцеву ни разу в голову не пришло, что он встречает в разных местах разных тараканов и что его квартира наполнилась антисанитарными насекомыми. Он всегда точно знал – перед ним именно Стервец и никто иной. Если бы кому-то пришло в голову опросить Бузанцева с целью выяснить, откуда такая уверенность, тот бы путался в показаниях, мучительно скрипел извилинами, шевелил пальцами, возводил очи горе и ничего толкового не сказал бы, кроме: "Да узнал я его". В Стервеце действительно была какая-то едва уловимая индивидуальность, не совсем, может быть, поведенческая, но физиологическая уж точно – Бузанцев заметил за ним некоторые странности по части походки, отчётливо кособокой, и манеры держать голову несколько на левую сторону.
Во-вторых, Бузанцев не совершил ни единой попытки прибить Стервеца, кроме, возможно, инцидента с падением во время футбольного матча. Не совершил и даже не думал о такой возможности. Он хотел, чтобы Стервец исчез, но не представлял, как давит его, обливает кипятком, смахивает со стены на горящую конфорку... Бузанцев купил тараканий мелок, это правда. И обмазывал им все плинтусы, пока мелок не закончился. Но не мазать же буфет? Или лакированную книжную полку? Что он, Бузанцев, мог поделать ещё, если Стервец никогда не ходил по плинтусам и проявил себя в этом истинным стервецом? Таракан был один, был одинок, и его жизнь имела тайный смысл. Пожалуй, это самое верное предположение, и Бузанцев сделал его на подсознательном уровне. Ведь сам Бузанцев тоже был один и тоже совершал какие-то перемещения в пространстве, нелепо выглядящие для стороннего наблюдателя. Бузанцев и Стервец каждый совершали то, к чему их определила Природа – жили.
Недели через три холостяцкого существования идилия была нарушена неожиданным образом.
На улице всё холодало и холодало. Небесный купол просел почти до самой земли, как мокрая крыша старой палатки. Теперь это был уже не купол даже, а лемовский курдль, старый и облезлый, застрявший в городе и возящий по крышам многоэтажек своим вялым брюхом, заросшим клочьями свинцового цвета. На улице постоянно моросило, и время от времени дождь лил всерьёз. У Бузанцева стало течь с потолка. Управляющая компания, с которой он в очередной раз попытался наладить контакт, радостно встречала его фразой "Оставьте ваше сообщение после сигнала", но сама в ответ не перезванивала, не заходила и, естественно, ничего не делала.
Единственным утешением для Бузанцева было то, что текло с потолка у него только в кухне и в туалете, так что за сохранность компьютера можно было пока не беспокоиться. Чертыхаясь, он слазил на антресоли и извлёк оттуда пару тазиков и старый алюминиевый бидон для молока. Тазики он разместил в кухне в местах наибольшего излития, бидон подвесил в туалете на крючок.
Всё бы ничего, но спасительные устройства начали давить Бузанцеву на психику. Оба таза и бидон, будучи пустыми, звенели колоколами каждый раз, как в них падала очередная капля воды, а когда воды набиралось уже достаточно, каждая следующая капля издавала отчётливый "плюх", от которого некуда было скрыться. Бузанцев понял, что не может нормально спать: то ему снились подземные пещеры, в которых с каменных сводов сочится вода и капает в маленькие озерца; то блокада и разрушенное взрывами здание филармонии, в котором он вынужден скрываться и слушать, как в недрах, заваленных бетонными блоками, без конца тренькает струна какого-то разбитого инструмента; то новая сигнализация, установленная на работе, которая работает только в режиме постоянного звяканья и тарахтения...
В одну из таких шумных ночей, когда дождь за окном припустил с новой силой, Бузанцев подумал, что уже завтра по дороге на работу можно будет купить в аптеке что-нибудь успокоительное, а сейчас не мешало бы накапать – проклятое словцо! – на два пальца того зелья, что стоит в кухонном буфете. Сказано – сделано: в одном тапке и одном носке Бузанцев поплёлся на кухню.
Зрелище, которое открылось там его взору, поражало до глубины души. В углу, рядом с тазом, в который с потолка стекала вода, группками тусовались, другого слова не подберёшь, мелкие чёрные тараканчики. Внешне они напоминали молодых партийцев, ожидающих команды к началу митинга. Брызги воды, разлетающиеся из таза, мелкой дождевой пылью орошали всё пространство вокруг, отчего казалось, будто тараканья сходка происходит под дождём. Ослеплённый химическим сиянием "лампочки Борисыча" и ошарашенный сценкой из жизни квартирных обитателей, Бузанцев вынужден был несколько раз моргнуть, чтобы отогнать странное видение: сослепу ли или от неожиданности, но ему показалось, что молодые тараканы, как и молодые политические активисты, ведут какие-то ни к чему не обязывающие разговоры, чтобы занять время, стреляют друг у друга сигареты, прикуривают, закрывшись плечом от налетающих порывов ветра, а коричневые плащи на их спинах лоснятся от дождя. И только Бузанцеву удалось прогнать морок, как из-за отстающего куска кафельной плитки высунулся Стервец и грозно крутанул усом. Молодёжь по-быстрому покидала окурки на землю и кинулась на условный жест.
Бузанцев щупал в буфете и умышленно не глядел, как Стервец, приняв немного в сторону, пропускает мимо себя вереницу соплеменников.
"Капать на два пальца" пришлось прямо в глотку из горлА, поскольку бутылка обнаружила себя первой, а на поиски стаканчика терпения не хватило. Совершал возлияния Бузанцев, стоя лицом к буфету и совершенно игнорируя происходящее в углу. Живительная влага достигла желудка и в момент согрела его. Бузанцев почувствовал, что если прямо сейчас лечь, то завтра утром он даже не вспомнит, что ему тут привидилось спросонок. Так что он с чмоканьем оторвался от бутылки, спрятал её в недрах буфета и решительно повернулся в сторону нервотрёпного таза.
Стервец торчал возле отставшей плитки, как часовой у мавзолея, и не сводил с Бузанцева крохотных фасеточных глазок.
– Воспитал смену? – презрительно спросил Бузанцев и удалился из кухни с достоинством победителя. Эффект был смазан тем, что в коридоре Бузанцев зацепился за какую-то дрянь дыркой от носка и распорол его до состояния, в котором реанимация бесполезна.
В ночи его одновременно разбудили два звонка. Во-первых, звонил будильник. Во-вторых, жужжал и орал мобильный телефон, который Бузанцев каждый раз грозился отключать при входе в квартиру, но каждый раз об этом забывал.
Будильнику Бузанцев сперва удивился, но потом с отвращением вспомнил, что сегодня опять надо пилить на работу. По телефону же звонила дочь от первого, студенческого ещё брака, вечная школьница-студентка Катя, с которой они уже лет пять, то есть весь период царствования жены Тамары, общались только заочно. Дочь Катя, существо нервное, долго и путанно объясняла, что скоро на адрес бузанцевской квартиры должна прийти какая-то особо важная посылка, и с визгливыми интонациями в голосе втолковывала, что с ней разрешается, а что запрещается делать до тех пор, пока она, Катя, или кто-то из её доверенных лиц не придут и не заберут посылку. С Катей было бесполезно не то что спорить, но и просто вклиниваться в её монологи, так что Бузанцев перемещался по квартире с телефонной трубкой, прижатой к скуле, и купленной недавно электробритвой, которую то и дело подносил к лицу, но всё не решался включить. Под конец Катя вытребовала от него чистосердечного признания своей вины за все преступления в отношении таинственной посылки, которые он ещё даже не планировал совершить, заклеймила его позором, обозвала по матери и по Фрейду, хлюпнула носом, чмокнула губами и отключилась.
Разрыв соединения застиг Бузанцева в ванной. Он очнулся, глянул на себя в зеркало, скорчил рожу для придания себе бодрости – и увидел Стервеца. Стервец выглядывал из-за обода зеркала. Тут же Бузанцеву некстати вспомнилось вчерашнее чудное происшествие, но разговор с дочерью полностью исключал хоть сколько-нибудь мистическое восприятие реальности, так что Бузанцев просто посмотрел на Стервеца и сказал:
– У меня-то одна. А у тебя сколько? Ох, наплачешься ты ещё с ними... – и пошёл завтракать.
На смену он опоздал почти на полчаса, потому что какой-то умник, решивший, что жизнь ему не перемудрить, задумал расстаться с ней навсегда прямо на той ветке метро, которой пользовался Бузанцев. Умника вроде бы выловили, но линия всё равно встала на пятнадцать минут, а когда поезда наконец тронулись, скорость движения была сопоставима с черепашьей. Напарник, у которого, естественно, были на утро планы, встретил Бузанцева не самым ласковым образом. Начальство тоже было не в духе, так что Бузанцев даже предположил для разнообразия, что ему, начальству, тоже могла с утра позвонить какая-нибудь родственница из Тамбова и спутать все карты. Сам же Бузанцев вполне себе обошёлся без всяких тамбовских родичей, потому что дочь Катя звонила ему на сотовый примерно каждые сорок минут и проводила инструктаж. Только после обеда он смог ворваться в паузу и сообщить ей, что неизвестно, кто будет принимать посылку, потому что сам он сейчас работает посменно и до утра будет на работе, а жены Тамары не будет вообще, поскольку они разошлись. Катя на том конце линии резко замолчала, потом замогильным голосом сообщила, что он убил не только её, но ещё какую-то Лену, какого-то Сашу и ещё с десяток невинных фанатов, которые доверили ему самое дорогое в этой жизни – этой жизни главную цель. После чего Катя торжественно попрощалась с Бузанцевым, не забыв упоминуть, что изменение адреса доставки будет произведено за его счёт, и дала отбой.
После разрыва с женой одинокое ночное лежание на служебной раскладушке всё чаще стало наводить Бузанцева на разные мысли философского толка. Но обычно он думал о превратностях любви и совместного быта, о который семейных лодок разбилось без счёта. Сегодня же поток сознания неожиданно поворотил в сторону животного мира. Бузанцев задумался о разных зверюшках, о львиных прайдах, о лебединой и вороньей верности, о дельфинах, выталкивающих новорожденного дельфинёнка на поверхность воды за глотком кислорода, о недавно читанной в газете заметке про доблестную дворнягу, которую работники зоопарка приспособили под выкармливание брошенных матерью тигрят... Слёзы умиления уже готовы были навернуться Бузанцеву на глаза, он вспомнил об утешительном призе, который ждал его дома в буфете – и тут его осенило. Бузанцев понял, откуда ему в голову лезет подобная чушь: тараканы в его квартире множатся. И это как минимум означает, что они будут искать пищу.
– И за пропитанием выйдут на большую дорогу, чтобы грабить и убивать, – сказал он вслух и тут же дёрнул головой – что за дурацкие мысли! Стервец их привёл, пусть он им и объясняет, что они делают в этой голодной каменной пустыне. Потому что Бузанцев сделает свою квартиру голодной каменной пустыней, это как пить дать. И даже пить им не даст. Как пришли, так и уйдут. А для особо одарённых он расставит по углам ловушки, раз уж мелок надежд не оправдал. Но каков же стервец этот Стервец – увидел, что никто не швыряется в него посудой, и рад стараться!
– Погоди, дружок, – хмыкнул Бузанцев, подтыкая под себя одеяло. – Ещё станешь из отца-основателя низложенным лидером, помяни мои слова...
То ли Стервец телепатически внял угрозам, то ли по каким другим причинам, но и на следующий день, и вообще до конца недели Бузанцев не натыкался дома ни на него самого, ни на его членистоногих коричневых родственников.
В квартире стало как-то грустновато, но Бузанцев объяснял это себе затянувшейся хмурой погодой. Дожди вроде бы прекратились, но небо оставалось всё таким же свинцово-серым и всё так же низко висело над городом. Бузанцев сдвинул тазики и снятый бидон в угол, чтобы были на подхвате в случае возобновления осадков, потом улучил минутку и подклеил отставшую кафельную плитку, за которой скрылось тараканье семейство, после чего не ждал удара уже ни от кого, кроме управляющей компании, котрая со дня на день грозилась осуществить пробный запуск воды в отопительную систему.
Очередная веха во взаимоотношениях со Стервецом наступила безо всяких предупреждений. Вечерело. Бузанцев сидел на кухне в линялой майке и тренировочных штанах ещё первого китайского завоза и чистил картошку. Картошка была крепенькая, гладкая, круглая – любо-дорого посмотреть, а уж чистить вообще одно удовольствие. И вдруг одна картофелина, сопротивляясь процедуре, выскользнула из бузанцевских рук и покатилась на середину кухни. Бузанцев чертыхнулся, попробовал достать беглянку ногой, да только неудачным движением желыгнул её дальше, так что она отскочила и забилась под буфет. Бузанцев снова помянул чёрта, встал на четвереньки и нагнулся к самому полу, чтобы рассмотреть, где она остановилась и можно ли извлечь её без швабры.
То ли кровь прилила ему к голове слишком резко, то ли померещилось от глядения со света в темноту, но под буфетом он увидел следующее.
Вся в клубах пыли, ближе к стене и к левой дальней ножке стояла одинокая палатка на несколько тараканомест. Перед ней в импровизированном очаге на осколке чашки был разведён костерок, из которого торчали концы обгорелых спичек. У костерка на бумажных скрутках сидело пятеро или шестеро мелких тараканов из числа стервецовых родственников. Некоторые тараканы курили, один задумчиво ворошил в костре спички тоненькой железной проволочкой. Из-за палатки вынырнул Стервец и стал бродить вокруг, расчищая передними лапами территорию от пыльных клоков. Сидящие у костра косились на него, но помощь не предлагали.
Дальше Бузанцев не смотрел. Он поднялся с колен, отряхнулся, сполоснул руки под струёй горячей воды и открыл заветную створку буфета. Коньячок был на исходе. Бузанцев плеснул в стакан, поставил стакан на стол, пустую бутылку – под раковину, определил уже очищенную картошку на плиту, включил телевизор на спортивном канале и услелся на табуретку перед экраном. Анализировать ситуацию ему отчаянно не хотелось.
Часов в девять вечера Бузанцев сообразил, что запасы живительной влаги обязательно надо пополнить, потому что без неё встречать ночь выглядит не очень уместным, особенно после изучения подбуфетного пространства. За влагой предстояло идти в ближайший народный супермаркет на углу. Соображая, успеет ли он до наступление еженощного сухого закона или не успеет, Бузанцев кое-как оделся и потрусил в направлении торгового центра. То и дело ему попадались какие-то облезлого вида сограждане, стекающиеся к источнику блаженства. Одних он с лёгкостью обгонял, другие с лёгкостью обгоняли его. С каким-то ветераном они некоторое время бежали на равных, пока ветеран не притормозил возле газетного киоска и не сбился с темпа.
Народный супермаркет был определённо Бузанцеву рад и только его и ждал, так что вышел оттуда Бузанцев с разумно оплаченным подарком – и отправился прямиком домой.
Поставленная под раковину коньячная бутылка валялась на плоском своём боку. Пробка с неё изначально была свинчена (Бузанцев никогда не отправлял на выброс бутылки, закрытые пробкой, даже если речь шла о пластиковых бутылках из-под молока). Кто и как смог её опрокинуть, навсегда осталось для Бузанцева загадкой. Но внимание его привлекло даже не это, а странное мельтешение: какая-то тень без устали металась по полу по одной и той же замкнутой траектории. Бузанцев сказал себе, что лимит удивительных событий на сегодня уже исчерпан, и наклонился поближе.
Вокруг бутылки с фантастической скоростью бегал Стервец, и если бы речь шла не о нём, а о каком-нибудь отце семейства Иван Иваныче, Бузанцев мог бы сказать, что тот вопит благим матом и рвёт на себе волосы. В принципе, было от чего: под одним из стеклянных рёбер бутылки Бузанцев заметил молодого таракана. Тот полулежал в неестественной позе и слабо швелелил всеми шестью конечностями. Усы его переплетались косичкой. В первую секунду Бузанцев подумал, что его просто зашибло бутылкой, но потом сообразил – таракашка в стельку пьян. Словно в подтверждение этой идеи ещё один молодец показался из горлышка. Он пятился задом, пока не завис на двух передних лапах, покачался туда-сюда, кувыркнулся на пол и остался лежать на спине. Стервец подлетел к нему, как бык к красной тряпке, боднул и перевернул на брюхо. Недостойный отпрыск двинул Стервеца ногой в жвало и поскакал под буфет. Двигался он правым боком вперёд.
Бузанцев понял, что теряет веру в материализм и поспешил ретироваться из кухни.
Всю ночь ему мерещились пьяные гульбища молодых тараканов. Нет бы трудовым мигрантам устроить сегодня очередной сабантуй. Или соседской девочке отыграть во мраке ночи концерт Шуберта. Или "Олимпийским резервам" слегка покутить возле квасной палатки по случаю внеочередной победы над условным противником. Ничего этого не было; дом и прилегающие территории, живые даже в самый "мёртвый" час, безмолствовали. А то, что было, казалось отмщённым призраком отца Гамлета: со стороны кухни на самой границе слуха, будто за несколько километров, доносились пьяные крики, ритмичное топотание десятков ног, безыскусное гитарное бренчание, звон стекла и стук, похожий на удары топора, которым кто-то колол дрова или обтёсывал брёвна.
Бузанцев не помнил, удалось ли ему заснуть. Только утром, разбитый, словно всю ночь квасил с мужиками из гальванического цеха, Бузанцев решил, что увидеть папу Карло, с матюгами и прибаутками мастерящего из бревна чучело ребёнка, он мог только в кошмарном сне.
В кухню Бузанцев входил с большой опаской. И полностью одетый ниже пояса – в камуфляж. В принципе, на работе не возбранялось. Главное, чтобы не в джинсах. На ногах у Бузанцева красовались псевдо-армейские ботинки. Он купил их несколько лет назад в военторге по случаю, да так и не сподобился пустить в дело. Сегодня же ему как-то не улыбалось встретить ночного дровосека, разгуливая по квартире в рваных носках и дырявых тапочках.
Кухня молчала, и только лёгкий шорох доносился из-под раковины. Бузанцев, осознавая своё полное право, подошёл и глянул вниз.
Пространство под раковиной, которое одно время закрывала декоративная панель, имитировавшая встроенный шкафчик, давным-давно пустовало. Справа пустоту ограничивала боковая стенка буфета, слева – кухонная стена. Бузанцев традиционно заполнял пустоту различной тарой и упаковкой, чтобы затем, раз в две недели, вынести всё в один приём на помойку. С момента предыдущей очистки под раковиной оказалась только порожняя бутылка из-под коньяка, основной реквизит вечерних событий.
Бутылка лежала на прежнем месте. По полу между ней и подбуфетной глухоманью бродил Стервец. С собой у него была импровизированная метёлка, которой он выгребал из-под буфета мусор и сметал на обрывок конфетного фантика. На фантике уже валялись подпалённые нитки, деревянная труха в том же состоянии, стеклянный бой и более мелкий сор, который Бузанцеву не удалось рассмотреть.
Выглядел Стервец мрачно. Голова его сегодня особенно сильно заворачивалась набок, жёсткие надкрыльники на спине слегка торчали вверх, а задние ноги заметно подрагивали. Он посмотрел на Бузанцева без укора, но очень холодно, швырнул метёлку поверх остального мусора, схватил фантик за край и поволок в дальний конец кухни, к бетонному коробу, за которым проходила вентиляционная шахта. Вослед Стервецу из-под буфета понёсся тихий заунывный вой, до боли похожий на похмельную песню культурного бомжа Мамонова, в тёплое время года раздающуюся из подвала, – тараканья молодёжь переживала не самое светлое утро.
Бузанцев позвонил начальнику прямо из дома и попросился на сдвоенное дежурство. В ответ на эту просьбу начальник внёс предложение: во вторые сутки подежурить на новом объекте, который всего неделю как был сдан в эксплуатацию (бузанцевской конторе в порядке укрупнения предстояло переехать туда через месяц или два), а потом уйти в отгул на четыре дня. Бузанцев согласился.
При других, более игривых обстоятельствах Бузанцев мог бы и пошутить, что на первое дежурство в новое помещение надо брать с собой кошечку. В конце-то концов, избавился же он от брачных уз, почему бы не задуматься о посторонних кошечках? Не отняла же Тома вместе с несколькими годами жизни и его мужскую сущность.
Но игривых обстоятельств, как назло, не случилось, а были они вместо этого психоделические скорее уж, фантазийные, отдающие не то мистикой, не то серьёзным отравлением, неизвестно через что полученным. Бузанцев думал о тараканах. И был при этом уверен, что уж тараканы-то о нём совсем не думают. Ну разве что Стервец. Да и то лишь затем, чтобы по возможности комфортнее разместить семейство в квартире в обход бузанцевских предпочтений и понятий об общежитии.
В том, что Стервец перевезёт к себе всех своих родичей, Бузанцев не сомневался ни минуты.
Со сдвоенной смены он вернулся не рано утром, как обычно, а в обеденные часы. Общественный транспорт был полон людей, дорожные пробки растянулись на километры. Начал крапать мелкий противный дождичек. Город словно увяз в болоте. С тяжёлым сердцем Бузанцев поднялся к себе и вошёл в квартиру.
В квартире было тихо. За стеной играли что-то из классики, но, судя по звучанию, одним пальцем и с такими невероятными паузами в середине такта, что даже Бузанцеву, бывшему заводскому рабочему, а ныне охраннику, было понятно – финансируя музыкальные уроки своего чада, родители юной пианистки выбрасывают деньги на ветер. Не разуваясь и не снимая верхней одежды Бузанцев прошёл под этот унылый аккомпанемент на кухню, чтобы встретить самое страшное с высоко поднятой головой.
На кухне пришлось голову наклонить и даже встать на одно колено – так заглядывать под буфет было сподручнее.
Палаток оказалось уже две. Вторая стояла рядом с первой, под небольшим углом, и её вход размещался точно напротив очага. Третью палатку неспешно разворачивали два дюжих таракана размерами едва не крупнее Стервеца. Поодаль, на таком расстоянии, чтобы не путаться под ногами, сидел ещё один таракан, по виду старик. Он мерно покачивал усиком и тёр лапы. Рядом с ним, в пыли, копошилась какая-то бурая масса, в которой Бузанцев не без труда узнал выводок молодняка. Дедулю, очевидно, посадили приглядывать за малышами.
Бузанцев сглотнул и начал оглядываться в поисках главного фигуранта.
Стервец обнаружился под раковиной. Он сидел позади злосчастной бутылки из-под коньяка и усиленно жестикулировал. Голова его, как всегда свёрнутая набок, мелко тряслась, будто он доказывал прописные истины с пеной у рта.
Перед Стервецом стояла тараканиха с внушительных размеров брюхом. Одной лапой она придерживала старенький чемодан, второй прижимала к себе застенчивого детёныша. Второй детёныш шнырял туда-сюда у неё под брюхом и щекотал её усами. Стервец махал лапами у тараканихи перед самым носом. Все вместе они напоминали начальника железнодорожной станции и малограмотную крестьянку, у которой отшибло последние мозги по выезде из родного села.
Внезапно накрытый тенью от бузанцевской фигуры, Стервец покосился на Бузанцева и вновь занялся своим нелёгким просветительским делом. Возвращение хозяина квартиры не произвело на него никакого впечатления. Бузанцев был готов поклясться, что по спине Стервеца каплями стекает пот.
Четыре законных выходных дня Бузанцев практически безвылазно просидел в четырёх стенах. Выходил он на улицу только два раза.
Первый раз он всего лишь пополнял запасы картошки, для чего снова посетил народный супермаркет. Там он против своей воли поучаствовал в кутеже под названием "Счастливая минутка", когда жиденькая толпа божьих одуванов атаковала холодильник с молочными продуктами и понеслась в кассы, то и дело оглядываясь на висящие в зале часы. По наущению охраны Бузанцев переждал штурм в алкогольной секции, а на выходе оставил довольной администраторше номер своего мобильного и галочку в графе опросного листа "Хочу ли я получать SMS-оповещения о новых скидках и акциях?" – он хотел получать оповещения, потому что не желал в следующий раз оказаться на пути неимущих мамочек с колясками или рачительных хозяек, мечтающих о колбасе по сниженным ценам.
Второй выход был, собственно, эвакуацией и состоялся по ложному вызову пожарной команды. Благодарить за это развлечение стоило управляющую компанию. Вместо пробного пуска воды в батареи "управленцы" занялись установкой в подъездах новейшей системы пожарной сигнализации, и справились с поставленной задачей в лучших своих традициях. Сигнализация, чувствительная и нежная, впадала в истерию не только от табачного дыма, но и от масленного чада, проникающего на лестничные клетки из отдельных квартир, а за истерией неизменно следовал автоматический вызов пожарной команды.
Во второй раз далеко от дома Бузанцев не отходил, а сидел во дворе на импровизированной лавочке (неструганая доска, положенная на деревянные чурбаки и прикрученная проволокой), наблюдал за эмоциональным диалогом начальника пожарного расчёта и секретарши из управляющей компании и вёл пространные беседы с культурным бомжом Мамоновым. Расстояние между собеседниками из санитарных соображений равнялось полутора метрам, диспозиция учитывала розу ветров. Бузанцев рассказывал Мамонову о думских перипетиях, о футбольных матчах, об инфраструктуре нового района, в котором располагался только что сданный офис фирмы, и в последнем случае упирал на отсутствие сколько-нибудь чёткого графика вывоза мусорных баков. Мамонов жаловался Бузанцеву на административный беспредел, на протечки канализационной трубы, под которой привык хранить своё летнее пальто и на то, что вот если пожар будет, его ручная крыса Мишель может и не успеть смыться, ёптыть, а с собой он её взять не успел, зараза, потому что слишком долго копался – сослепу никак не мог натянуть свои уги (вообще-то уги были Тамарины, она хотела выбросить и поручила это чёрное дело мужу, но Бузанцев как бы невзначай пронёс их мимо мусоропровода и благополучно обронил возле двери в подвал).
Про возможную гибель в пожаре своих домашних животных Бузанцев не обмолвился ни словом.
На второй из четырёх выходных дней звонила дочь Катя и в очень тёплых выражениях заверяла Бузанцева, что прощает его и ни в чём не винит. Поскольку Бузанцев и так считал, что ничем себя не запятнал со времени их последнего разговора, беседа как-то сразу скомкалась и увяла. Ответное мычание отца Катя проигнорировала, но не стала впадать в истерику или требовать звезду с неба, а пустилась в объяснения.
Прощает она его не потому, что считает его невиновным (она сказала: невинным), и не потому, что никаких претензий у неё к нему нет, а потому, что ей теперь дана такая сила – прощать. Раньше, сказала Катя, этой силы у неё не было, поэтому она могла прощать лишь как обыватель, то есть кустарным способом. Но благодаря (она сказала: наперекор) случаю с непринятой посылкой ей удалось встретить нужных людей, и они наделили её соответствующим даром прощения. Суть была в том, чтобы прощать каждого, особенно того, кто тебе ничего плохого не сделал.
За что тогда прощать, наивно спросил Бузанцев, и его немедленно завалили информацией.
Суть истинного прощения в том, сказала Катя, что неважно кого прощать. Главное, что обладатель дара прощает в одностороннем порядке. Это как, спросил Бузанцев. Это так, сказала Катя, что я тебя простила истинным даром, и ты теперь считаешь себя безгрешным. Но для себя я тебя по-прежнему во всём обвиняю, поэтому ты греховен до мозга костей в седьмом колене.
Понятно, сказал Бузанцев, понятно: колени, костный мозг. А чем это отличается от того, что делают обыватели?
Катя была само спокойствие. Всё очень просто, сказала она. Раньше я могла простить тебя только в двустороннем порядке, поэтому ты всё равно уходил с мыслью, что в душе я тебя не простила, а я тебя в душе прощала, но уходила с мыслью, что ты меня всю оплевал.
Бузанцев секунду подумал. А что даёт истинный дар, спросил он. Ну, в практическом смысле?
А то, ответила Катя, что раньше я ничем не владела, а теперь владею тремя вещами – собой, ситуацией и даром.
Эта последняя идея, по-видимому, её успокоила, так как она больше ничего не стала говорить и не прощаясь повесила трубку.
Всё остальное время, не занятое походами по магазинам и беготнёй по тревоге, Бузанцев просидел в кухне на табурете, спиной к выключенному телевизору и по-турецки поджав под себя ноги.
Остался ли после ухода Томы в воздухе дух британского кинематографа, определить было трудно. Тем не менее, за те четыре дня, что Бузанцев провёл дома, тараканье племя пережило четыре свадьбы и одни похороны.
Браком сочетались молодые таракашки из числа давешних кутил. Работал ли Стервец сватом или выполнял иную функцию, полицейскую, например, установить Бузанцеву не удалось. Все гулянки прошли с большим шумом и не без драк, но богатыми их назвать было трудно, поскольку в квартире начали ощущаться перебои с едой.
После сдвоенной смены Бузанцев перешёл с жареной картошки на кальмаров с пивом, а пустые бутылки и пакетики из-под кальмаров выносил на балкон до момента, пока соберётся их выбросить. В холодильнике же у него всё было герметично упаковано (стратегический запас составляли селёдочные консервы и куриные яйца в ассортименте), так что Стервец, проведя разведку боем накануне второго торжества, вынес из холодильника лишь комочек сливочного масла, оставшийся на стенке после того, как Бузанцев дней десять назад решил-таки выбросить просроченную пачку. Под буфетом комочек отлепили от Стервеца, растопили над огнём и всем стадом вылакали в один момент, не дожидаясь, пока сам Стервец отогреет закоченевшие руки-ноги.
Накануне третьей свадьбы Стервеца снарядили в открытый космос – для визита на балкон. Балкон у Бузанцева был не то чтобы совсем застеклённый, потому что делал он всё сам, с подачи жены, и никакой пеной никаких щелей не конопатил. Так, соорудил раму, вставил стекло... На балконе зимой было так же холодно, как и на улице, а летом жарче, чем на улице, и единственная радость от застекления была в том, что внутрь не попадали осадки в прежнем количестве.
Из похода к внешним пределам Стервец вернулся окоченевший, но какой-то странно бодрый. Бузанцев сразу заподозрил, что Стервец не одной пивной бутылке заглянул на дно, пытаясь что-то предпринять в рамках борьбы с космическим холодом, и "для сугреву" нализался остатков пива. Миссию свою, однако, Стервец выполнил в лучшем виде и притащил на своём горбу крошки от сухарей, недожёванный кусочек кальмара и соляную пыль, которая прилипла к лапам, пока он лазил между пустых упаковок. У молодых, таким образом, были на столе хлеб, соль и морепродукты.
Каждой молодой семье полагалась отдельная квартира. Ушлый Стервец с самого начала не планировал расширять количество палаток под буфетом. Вместо этого молодожёнам были предложены апартаменты в рассохшихся полках внутри самого буфета, на которые можно было проникнуть по отставшей задней стенке. Бузанцев даже не поленился слазить на антресоли за фонариком и с интересом наблюдал, как накануне первой же свадьбы Стервец с помощниками ползают по отвесной стене и крепят к щелям тонюсенькие лесенки, единолично сплетённые тараканьим аксакалом за то время, когда ему полагалось приглядывать за малышнёй.
Квартирная политика Стервеца косвенным образом стала причиной трагедии, которой закончилась четвёртая свадьба.
Гулял табор в тот раз ночью, хотя начали ещё засветло. Невесту и её родственников Бузанцев в общих чертах знал и не сомневался, что жених – завзятый подкаблучник. Невеста бушевала, её родственники не отставали. Ночью шорох в кухне стоял такой, что дал бы фору любым конским бегам, не то что традиционным тараканьим.
Наутро Бузанцев решил съесть горяченького, то есть отложить кальмаров до худших времён и спечь картошку. Недолго думая, он помыл её, рассыпал на противне прямо в кожуре, кое-как посолил и включил духовку. Газовая духовка разогрелась в момент, Бузанцев сунул противень внутрь и сел ждать.
Ждать пришлось недолго – на плите началась форменная паника. Тараканы всех размеров заметались по горячим поверхностям, спешно прыгая вниз и бросаясь куда глаза глядят. Некоторые понеслись к вентиляционным отверстиям и убрались из опасной квартиры, другие кинулись под буфет. Оттуда навстречу уже бежал Стервец, содрагаясь от страшных мыслей.
Дрожать было от чего. Бузанцев не выдержал психологического напряжения – есть картошку, по которой, скорее всего, бегали тараканы, ему совершенно расхотелось, – и поспешно выключил плиту. Едва раскалённый металл немного подостыл, Стервец бросился внутрь.
Картину происшествия Бузанцеву пришлось восстанавливать без посторонней помощи. Принимая во внимание характеры действующих лиц и исполнителей, особо напрягаться ему не пришлось. Молодуха, шумно перессорившись со своими будущими соседями по буфету, выразила нежелание оставаться с ними бок о бок и повела мужа на другую, более подходящую, по её мнению, квартиру в тёплом бронированном ящике. Вместе со скандалисткой туда потянулись и её родственники, коих на свадьбе присутствовало немало. Они расквартировались с большим комфортом, шуровали по всей плите до рассвета, после чего угомонились и уснули с чистым сердцем. Во сне их и накрыло.
Свёрнутой в трубочку газетой Бузанцев вымел трупы. Сколько их было, он не считал. Было достаточно. На время этой процедуры остальные тараканы попрятались, и только Стервец потерянно бегал по стене за плитой, совершая хаотические рывки и повороты. Не сообразив, что трупы можно смыть в туалет, Бузанцев смёл их на газетный лист, кое-как свернул и вынес на балкон.
Всю следующую ночь Стервец копал могилы за плинтусом, возле вентиляционного короба – то ли счёл холодный балкон аналогом морга, то ли просто хотел отвлечься. Хотя "копал" - не совсем то слово. Из своей комнаты Бузанцев слышал, как кирка Стервеца то и дело чиркает по мелким камушкам и песчинкам, которых было полно в крошащемся бетоне. Почему Стервец работает киркой, Бузанцев понял сразу: выдалбливание дыр больше всего напоминало не священный труд на шести сотках, а допотопные горнопроходческие работы в каменоломне или угольной шахте. Опасаясь, как бы Стервец не надорвался, Бузанцев встал, сходил на кухню и капнул возле плинтуса одну капельку коньяка. Во время перерыва Стервец вылез наружу, заметил подношение, молча и не глядя на Бузанцева окунулся в жидкость по пояс и потом долго протирал залитые глаза, сидя на берегу хмельной лужи.
Странное дело, но Бузанцев был готов поклясться, что Стервец ни в чём его не винит, и вся его угрюмость происходит не от горя, а от досады.
Что именно досаждало Стервецу, Бузанцев понял уже в течение следующей недели. Впечатление было тем ярче, что виделись теперь соседи по квартире не каждый вечер – длинные выходные закончились, и Бузанцев вновь заступил на обычную сменную работу.
С питанием дела у тараканов обстояли всё хуже и хуже – и ещё хуже. Народонаселение росло буквально на глазах, и на всех просто не хватало провианта.
Тараканья популяция не вызывала у Бузанцева никаких симпатий. К Стервецу, однако, у хозяина квартиры претензий не было. Тем не менее, Бузанцев не без оснований решил, что Стервец слишком много на себя взял и скоро пожалеет об этом. Тараканы пока не обнаглели и не лезли в квартиру дальше кухни, но останавливала их, вне всякого сомнения, не врождённая скромность, а железная воля предводителя.
Железо, впрочем, тоже всего лишь металл и однажды не избегнет такого явления, как усталость. Уже не раз и не два вернувшийся с работы Бузанцев заставал Стервеца висящим на лоскуте обоев в коридоре или забившимся в щель дверного косяка. Взгляд у Стервеца был затравленный. Перспективы у лидера тараканьего войска были безрадужные, и за его плечами Бузанцев даже смутно различал контуры некой бури из числа тех, что проносятся над головой каждого промахнувшегося Акелы и заканчиваются полной сменой власти и модернизацией курса партии.
Редкий Акела переживал бурю, сохранив голову на плечах. Во что выльется поиск еды, Бузанцев изначально не представлял. Из садистических побуждений, которых ранее за собой совершенно не замечал, он сел на строгую диету. Ему было очень интересно, как Стервец выправит ситуацию. Строгость диеты заключалась вовсе не в отказе от мяса и молочных продуктов в пользу соевых бобов и тыквенного сока. В конце концов, Бузанцев был мужик, даже несмотря на убийственный скепсис, который демонстрировали жена Тома и дочь Катя, когда доходило до этого вопроса. Нет, под строгостью Бузанцев обозначил полный и безповоротный отказ от разбрасывания по кухне и по квартире вообще остатков, объедков и огрызков, а также упаковок, обёрток и фантиков. Все хоть сколько-нибудь съестные продукты он спрятал в холодильник. Всё, что уже нельзя было употреблять в пищу, тут же отправлялось в помойку за пределы квартиры. Квартира превратилась в пустыню, холодильник – в надёжно охраняемый оазис. Началась игра нервов.
У Стервеца и его орды, рассчитывал Бузанцев, оставалось только три варианта действий: диверсионно-подрывной, то есть штурм холодильника, научно-практический, то есть изыскание съедобных веществ среди ранее несъедобных, и наступательный – пешие походы и конные набеги на соседские квартиры.
Стервец и орда не подкачали.
Начали они с холодильника. Не то чтобы холодильник был самым уязвимым местом хранения "золотого" запаса, но доподлинно было известно, что запас в нём есть. То есть риск был оправданный.
Холодильник у Бузанцева был не новый, но хороший. Жена, садясь на очередную диету, даже велела Бузанцеву приспособить на дверцу замок. Бузанцев не представлял, как такое возможно, поэтому использовал тривиальный психологический приём и взял Тамару "на слабо" – с невинным выражением лица спросил её, неужели она не доверяет своей силе воли в таких вопросах, как достижение оптимальной массы собственного тела. Тамара опешила в первую минуту, потом прочла Бузанцеву нотацию о пользе запирающих устройств на холодильниках, немного поупрекала его в нерадивости и лени, но от идеи замка отказалась – идея насчёт силы воли ей явно понравилась.
Тараканам наличие или отсутствие на холодильнике замка было абсолютно без разницы, потому что внутрь они всё равно могли пролезть только тогда, когда открывалась дверь, – инженерный гений Стервеца не дорос ещё до создания каких-либо сложных механизмов или электронных устройств, позволявших открывать дверь без участия Бузанцева. Попыток же диверсии было предпринято несколько. В основном тараканы прятались под резиновой прокладкой на двери, сидели в петлях или в последнюю секунду выскакивали из-под холодильника. С этих позиций им иногда удавалось проскочить внутрь.
Бузанцев был холоден. Расположение каждой банки и кастрюльки в холодильнике он помнил наизусть и мог найти нужное с закрытыми глазами, поэтому на процедуру "открыл-достал/убрал-закрыл" у него уходили считанные секунды. Проникшие внутрь тараканы оставались запертыми до следующего раза.
А банки и кастрюльки были, что понятно, закрыты наглухо. Диверсанты коротали время во чреве холодильника в холоде, голоде, темноте и дикой скуке.
Бузанцев ожидал случаев каннибализма среди узников, но не дождался. Обморожений тоже не случилось. Тараканы выпадали из холодильника окоченевшие, с подведёнными от голода брюшками, и мрачно ползли под буфет – докладывать о провале миссии.
Индекс популярности Стервеца как вождя, отца и защитника нации падал буквально на глазах. Понимал это не только Бузанцев, но и сам тараканий предводитель. По утрам Бузанцев и Стервец иногда долго пялились друг на друга, первый – стоя возле раковины и механически шуруя зубной щёткой во рту, второй – до пояса высунувшись из-за висящего на стене зеркала и беспокойно возя лапой по запотевшему стеклу. В фасеточных глазах Стервеца было как-то тускло – искра задора давно погасла, блистать же умом он себе не позволял из соображений экономии энергии.
В конце концов попытки атаковать холодильник были оставлены на неопределённое время. Хотя бы до того момента, когда Бузанцев потеряет бдительность и перестанет герметично упаковывать продукты. На время ожидания кухонная популяция была в приказном порядке переведена на подножный корм. Из тайком подсмотренного и случайно услышанного Бузанцев сделал вывод, что Стервец провёл расширенное совещание, привлёк экспертов по выживанию в кризисных ситуациях (экспертов было двое – грузный пятилапый таракан, появившийся где-то между второй и четвёртой свадьбами, и тот самый дряхлый аксакал, воспитывающий молодняк и плетущий верёвочные лестницы) и постановил начать массированные научно-практические исследования по поиску съестного.
Кухню облазили уже всю вдоль и поперёк. Так что следующим шагом логично было идти в ванную, туалет и на балкон. Жилые помещения Стервец брал на себя.
В жилом секторе найти ничего не удалось. Цветочные горшки, которые Бузанцев подготовил для посадок семян киви, стояли пока что пустыми. Стервец долго лазил по ним, но не собрал ничего, кроме песка и пыли. Привычки есть в кровати или за письменным столом, где стоял компьютер, у Бузанцева не было отродясь. Не совсем отродясь, конечно, была просто парочка неприятных эпизодов и в том, и в другом случае, благодаря чему дурные привычки улетучились: кусок колбасы, запрятанный до лучших времён под матрас и благополучно забытый на время поездки семьи к морю, испортился и превратил кровать в место, непригодное для обитания, а потом пришлось ещё и объясняться с мамой; а неудачно пролитый кофе однажды буквально убил новёхонький бузанцевский комп, и восстановление системы вкупе с заменой кое-каких комплектующих влетело Бузанцеву в такую копеечку, что он с едой и напитками даже в комнату перестал входить.
Так что Стервец наскоро пробежался по комнатам скорее для проформы, заранее понимая, что ничего не обнаружит. Клея же или мела Бузанцев в комнатах не держал. Стервец пошуршал по книжной полке, но клей на корешках был либо совершенно засохший, либо настолько химический и резиновый, что биться над употреблением его внутрь не имело смысла.
Группа, посетившая балкон, вернулась ещё более примороженной, чем диверсанты из холодильника, и тоже ничего не нашла. Конечно, у Бузанцева как у всякого уважающего себя горожанина, родившегося при Советах, на балконе стояли лыжи и тумбочка, в которой завалялась плохо закрытая банка лыжной смазки. Но смазка тараканам как-то не легла. Хотя они её пробовали, это Бузанцев понял – вся группа была основательно измазана с головы до ног. Была ли непригодная в пищу смазка годна в прямое употребление, сказать было нельзя. Но пыль к ней липла только так, поэтому на подходе к буфету балконная экспедиция напоминала вьючных верблюдов, основательно потрёпанных песчаной бурей.
Пятилапый инвалид во главе небольшого отряда обследовал туалет. В туалете у Бузанцева были только какие-то склянки с химикатами (наследие знакомого химика ещё со времён гальванического цеха), пузырёк с машинным маслом, несколько полупустых "туалетных утят" и запасная упаковка тараканьих мелков. Пятилапый сразу отмёл "утят" и химикаты и остановился на машинном масле и мелках. Бузанцев с замиранием сердца следил (из коридора через приоткрытую дверь), как он ковыляет от пузырька к упаковке и обратно, щупая, трогая, нюхая и облизывая. В результате двум младшим тараканам было велено пожрать масло, ещё двум – мелок. После этого пятилапый увёл отряд в кухню.
Поскольку подопытные были молоды и ничем особым не выделялись, Бузанцев не смог выяснить их дальнейшую судьбу.
Аксакал возглавил отряд, который отправился в ванную комнату. В ванной они долго копались среди пакетов со стиральным порошком, исследовали кусок банного и кусок хозяйственного мыла и очень долго смаковали зубную пасту. Аксакал никого для опытов не отряжал, всё пробовал на себе. Общение с молодёжью, видно, сделало его сентиментальным, и он не мог подвергать риску окружающих. А возможно и такое, что многих, если не всех членов своего отряда он лично выпестовал с младенческого возраста, поэтому чувствовал себя пожизненно ответственным за них. Так или иначе, но склонился аксакал к зубной пасте. С помощью проворного молодняка он обмазался ею, и в таком виде отряд отправился в обратный путь на кухню.
Бузанцев, который и за сценой в ванной комнате наблюдал лично, был почти уверен, что зубная паста не позволит тараканьему племени существовать безбедно. Тем не менее тараканы могли продержаться достаточно долго, чтобы взрастить пастоядное новое поколение, а это в планы Бузанцева никак не входило. Досадуя на себя за то, что так плохо завинчивает тюбик (в кои-то веки Тома была права, упрекая его в этом!), Бузанцев перехватил отряд на середине пути и слегка окатил аксакала горячей водичкой. Неожиданный душ разбил стройные ряды, тараканы бросились врассыпную, а аксакал засел в самом центре лужи; лапы его разъехклись, со спины неаппетитно стекала белая жижа с мятной отдушкой. Только Бузанцев подумал, что старик так и отдаст Богу душу, захлебнувшись, потому что тараканы, как всем известно, дышат брюхом, но тут вмешалось Проведение. Проведение для разнообразия имело форму Стервеца, ловким движением выудило дедулю, перехватило поперёк корпуса и поволокло на кухню.
В туалет никто больше не возвращался за провиантом, а вот в ванную наведались. Но было уже поздно – Бузанцев тщательно промыл снаружи тюбик зубной пасты и завинтил крышечку. В ванной вообще пришлось делать гигиеническую уборку, потому что бесцеремонные тараканы-исследователи облазили там всё от пола до потолка. Второй же визит прошёл ещё менее удачно, чем первый: во время первого добыли ценную информацию, а во время второго совершенно ничего не добыли, если не считать новых поводов для нелюбви к Стервецу как плохому снабженцу.
Меж тем молодожёны успели наплодить малышни. Не раз и не два Бузанцев заглядывал за буфет, чтобы проверить ситуацию, и его встречали натянутые во всех направлениях верёвки, на которых сушилось бельё, кумушки, болтающие друг с другом, детишки, гоняющие по внутреннему двору на самокатах и даже тинэйджеры, тайком от старший покуривающие за углом. Движение не прекращалось ни на миг ни днём ни ночью. И с каждым днём напряжение в коллективе росло – регулярных поставок еды не предвидилось.
Последним средством оставались набеги на соседей. И тут Бузанцева ожидал буквально удар: у соседей было что украсть.
Стервец взял руководство процессом на себя и организовал целую сеть доставки продовольствия. Набеги совершались к трудовым мигрантам из квартиры снизу, к интеллигентным родителям юной пианистки и ещё по нескольким адресам. У трудовых мигрантов было очень богато с тараканьей точки зрения, потому что мигранты ели много и жирно, а убирали за собой редко и не очень тщательно. Интеллигентные родители блюли чистоту, зато у них в свободном доступе практически в любой момент имелись конфеты и шоколад, а также свежие фрукты. Что творилось по другим адресам, Бузанцев не знал, но подозревал, что там тоже далего не пустыня Гоби.
Ситуация складывалась не очень хорошая. Тараканы ходили в обжорные походы по системе вентиляции, которую нельзя было забетонировать. Другие же методы прикрыть эти здоровенные решётки с треском проваливались – Бузанцеву ни разу не удалось сделать хоть сколько-нибудь пригодный кожух, который бы не влиял на воздухообмен, и при этом не давал возможности просочиться вездесущим насекомым. Добыча пропитания стала таким элементарным делом, что у Бузанцева едва не начали опускаться руки, и он готов уже был задаться философским вопросом, почему же Стервец с самого начала не пошёл проторённой дорожкой Золотой Орды, а после философского вопроса начал бы подумывать, не вступить ли ему в бой самому, вооружившись ядами и ловушками, как один эпизод пролил свет на скрытые дотоле негативные стороны наступательного метода.
Богатые нивы и житницы соседских квартир были давно заняты другими племенами. И племена эти позиций сдавать не собирались. Если до поры до времени отрядам Стервеца удавалось грабить и убегать без вреда для себя, то в какой-то момнет удача им всё же изменила. После одного из походов тараканы вернулись с огромными запасами продовольствия и со значительными потерями в численном составе. С собой помимо добычи они притащили только легко раненых товарищей. Тяжело раненые и убитые остались на вражеской территории.
Бузанцев решил, что Стервец пал. Он ушёл в роковой поход, и среди вернувшихся его не было. Тараканы из числа военачальников быстро собрались на традиционный совет (под буфетом, у палаток, возле костра), совещались недолго, избрали нескольких доверенных лиц и поручили им коллегиальное управление местной популяцией.
Доверенные лица времени даром не теряли. Через несколько дней у каждого из них было уже по три-четыре жены, по новой квартире и по собственному складу продовольствия в хорошо охраняемом месте. Ситуация с добычей провианта тоже поменялась. Теперь высший генералитет в атаки не ходил. Всю работу перепоручили лазутчикам, которые должны были доставать пищу, не привлекая внимания обитателей вражеских территорий, и относить её в безопасные места, откуда целые продовольственные подводы будут забирать её и переправлять на бузанцевскую кухню. Лазутчиков набирали из числа молодых и шустрых юношей, обслугу продовольственных обозов – из крепких сноровистых мужиков.
Только-только новая система заработала, как произошёл очередной трагический случай – в одной из квартир тараканов решили поморить с помощью каких-то новых ловушек с отравленной пищей. Шустрые, но практически безмозглые юнцы попались на удочку, налопались отравы сами и принесли домой на пробу. Если бы не оперативное вмешательство пятилапого и аксакала, чумка выкосила бы тараканью популяцию на три четверти. Но зараза была вовремя выявлена, заражённые изолированы, так что трупов было всего процентов пятнадцать или двадцать.
Бузанцев переживал не лучшие времена. За окном пролетали первые снежинки, стоило подумать о новых зимних ботинках и о новой куртке, а он решал нелёгкую дилемму – травить ли тараканов самому или приглашать специально обученных людей с санэпидемстанции.
И тут вернулся Стервец.
Из-за этого Бузанцев опоздал на смену. Он варил на кухне кофе, когда из вентиляционного отверстия показалась коричневая точка, вылезла, замерла на стене – и рухнула вниз, распустив редко использующиеся тараканьи крылья.
Бузанцев сразу узнал Стервеца, хотя выглядел тот просто ужасно. И так весь скособоченный, теперь он был буквально изломан или раздавлен. Какой каток прошёлся по нему, страшно было представить. Передвигаться Стервец мог только ползком, волоча задние ноги. С кем и где он бился, и за какие лакомые куски, оставалось только гадать. Чего ему стоило возвращение домой – тоже. Бузанцев понимал: единственное, на что Стервец надеялся – что его ждут и что ему будут хотя бы рады.
Ему не были рады. Никто, кроме старого знакомого Бузанцева. Собранные под одной крышей любимые родственники превратились в цыганский табор. Табор этот жил по своим законам, и Стервецу места не нашлось.
Его, конечно, встретили: обступили, обнюхали, оглушили приветственными криками и засыпали вопросами. И пока он собирался с силами, чтобы рассказать о своих приключениях, толпа встречающих рассосалась, и Стервец остался в одиночестве.
Оказалось, что ему негде жить. Раньше он ночевал в маленьком шалашике на границе подбуфетного пространства и пустой площадки под раковиной. Но шалашик был разломан во время какой-то ночной попойки. Для того, чтобы строить новый, надо было сначала провести генеральную уборку – весь пол под буфетом зарос кучами мусора. Убирать тяжёлый мусор Стервецу было не под силу, у табора же не было ни малейшего желания ему помочь. Стервец пробрался в дальний конец буфета, но Бузанцев давно знал, что он там увидит: тот же мусор, запустение, исписанные нецензурными словами и залитые помоями стены.
Стервецу пришлось приткнуться в том месте, где впервые Бузанцев увидел стервецовых родственников – возле стены, в углу, где в дождливое время стоял таз для сбора капающей с потолка воды. Бузанцев отыскал в буфете пустой спичечный коробок, приоткрыл и положил на пол так, чтобы Стервецу удобно было туда забираться. Стервец заполз внутрь и почти не проявлял признаков жизни.
Есть Стервецу теперь вроде бы тоже не полагалось. Во всяком случае Бузанцев несколько раз заставал его в самых дальних рядах, когда у табора начиналось вечернее пиршество и старшие тараканихи варили какое-то месиво в здоровенном котле под буфетом. Табор выстраивался вокруг и хватал месиво плошками. Что доставалось Стервецу, Бузанцев понять не мог. Скорее всего, несчастному удавалось только макнуть в котёл лапу или усы и слизывать то, что налипло.
Старых, больных и увечных эти новые, молодые и зубастые, страсть как не любили. Не любили, не признавали заслуг, не помнили родства.
А потом Стервецу отсекли доступ к воде.
Вода была в раковине, путь к ней пролегал по стене за буфетом. Для маленьких тараканчиков, не способных забраться наверх, воду приносили старшие. Увечный Стервец не был признан заслуживающим особых привелегий. Хочешь – поднимайся наверх сам. Не хочешь – твоё дело. Стервец хотел, но после ранения просто не мог: не хватало сил удерживать себя на вертикальных поверхностях.
Бузанцев быстро всё понял и наливал Стервецу несколько капель воды в маленькую крышечку от какой-то банки. Скоро рядом с крышечкой пришлось класть и какие-нибудь съедобные крошки – доступ к общему котлу для Стервеца практически закрыли.
Когда Бузанцев однажды утром вернулся домой после смены и нашёл спичечный коробок Стервеца перевёрнутым, воду – разлитой, а самого Стервеца – лежащим внутри коробка на спине и беспомощно шевелящим лапами, терпение его лопнуло.
– Ты достаточно повеселился, друг мой, и поиграл в предводителя дворянства, – сказал Бузанцев, аккуратно переворачивая подмокший коробок и вытряхивая Стервеца на пол. – Игра вышла из-под контроля, и её пора заканчивать.
Стервец не сопротивлялся и покорно ждал, пока Бузанцев роется в буфете и ищет новый коробок. Этот был какой-то замысловатый, чуть ли не ручной работы, очень похожий на сувенирный. В нём пахло спичечной серой и смолой. Стервец залез в него без вопросов и сидел почти сутки. Потом Бузанцев сунул внутрь влажный кусочек бисквита и закрыл коробок.
Закрыл, положил в сумку. Позвонил куда-то. Через час приехала та самая тётенька, что убирала офис, где Бузанцев работал. Бузанцев показал ей квартиру, включая санузел и кухню. Тётенька покивала, дала Бузанцеву краткую инструкцию в устной форме и достала из сумки респиратор.
Бузанцев взял сумку, оделся и обулся по-зимнему и вышел на площадку. Минут через двадцать тётенька вышла следом. Бузанцев запер дверь, проводил тётеньку до угла дома и отправился на работу.
В течение рабочей смены Стервец сидел в закрытом спичечном коробке в тумбочке у Бузанцева. Сам же Бузанцев сидел на торжественном совещании по случаю вот-вот грядущего переезда в новый просторный офис и волновался, как бы кто из айтишников не полез в тумбочку в поисках зажигалки (дежурная всегда там лежала, так что это было нормально), не наткнулся на замысловатый спичечный коробок и не надумал его открыть. Бог с ним, со странным отношением – к Бузанцеву и так многие странно относились (кое-кто видел и Тому, и Катю), – но Стервеца могли вытряхнуть на пол и банально прибить.
Однако начальственные речи не бесконечны, хотя часто таковыми кажутся, и Бузанцеву удалось вернуться на свой рабочий закуток до того, как чья-нибудь шаловливая рука потянулась бы к ярко разрисованной картонной коробочке.
Смена прошла, будто её и не было. Бузанцев вернулся домой по улицам, засыпанным первым тоненьким слоем снега. "Олимпийские резервы" бежали через двор в одинаковых лыжных шапочках. Продавщица киоска уже подняла металлические ставни и теперь развешивала внутри блестящую мишуру. Семья дворников с лопатами наперевес атаковала двухмиллиметровые снежные наносы. Культурный бомж Мамонов сидел на импровизированной лавке в зимнем пальто и созерцал природу. Из рукава пальто торчала морда ручной крысы Мишеля.
Дома Бузанцев снял куртку и не разуваясь пошёл на балкон, откуда принёс веник и совок. С этими инструментами он обошёл кухню, ванную, туалет и даже коридор. Выбрасывать трупы тараканов в помойное ведро на балконе ему очень не хотелось, и на этот раз он сообразил ссыпать их в унитаз, залить жидкостью из "утёнка" и смыть в канализацию.
Всё это время Стервец терпеливо сидел в своём сувенирном коробке в бузанцевской сумке и ждал.
Избавившись от трупов, Бузанцев достал ведёрко, половую тряпку и наскоро помыл пол во всей квартире. Мокрым веником смахнул пыль за буфетом. В пыли было полно каких-то ниточек и лоскутков, прикреплённых к ним щепками, но больше эта ерунда не напоминала вывешенные на просушку простыни и пелёнки. Затем Бузанцев нашёл старое полотенце, оторвал от него приличный кусок, смочил уксусом, вытащил из буфета всю посуду и вытер буфет изнутри влажной тканью. Посуду пришлось перемыть заново.
Всё это время Стервец сидел в спичечном коробке и ждал.
Бузанцев нашёл две маленькие рюмки. Плеснул сорокоградусной. Отрезал два кусочка чёрного хлеба. Сходил и достал коробок со Стервецом, принёс в кухню, приоткрыл и поставил на подоконник.
Стервец с трудом выполз на свет и тяжело опустился, прислонившись боком к шершавому бортику коробка.
Бузанцев посмотрел на него не без сочувствия, отломил немного чёрного хлеба, умакнул в одну из рюмок и осторожно положил так, чтобы Стервец мог дотянуться.
– Ты знаешь, за что, – сказал Бузанцев.
Стервец едва заметно дёрнул головой, точно кивнул. Повернул морду и ткнулся в поминальное угощение.
– Ну... – сказал Бузанцев, помявшись. – Ну, чтоб Господи спаси и больше никогда.
Стервец кивнул.
01.05.2012
