Мамино фото

— Мама! Изабелла обернулась. Звук затвора. Вспышка палароида. На снимке запечатлелась стройная женщина с глубокими винными глазами и собранными в пучок тёмно-каштановыми волосами. Ее изящность и красота проступали даже сквозь скромное черное платье с белым передником. Изабелла не без удовольствия отметила в глазах сына несвойственный ему детский восторг, когда первое сделанное им фото показалось из отверстия. Подлинные эмоции для чересчур серьезного Рэя — большая редкость, оттого и отзывались в душе Изабеллы неподдельным интересом. Может, отчасти поэтому ей так нравилось потакать его капризам. И этот фотоаппарат, который он пристально рассматривал в руках, был ее последним подарком сыну. Завтра она положит конец их особой сделке. Рэй притворился, будто отчитывается перед ней за прошедший день. Изабелла притворилась, будто поверила. Когда дверь за мальчиком закрылась, она позволила себе с нежностью прикоснуться к фотографии, оставленной на столе. Родной матери не составит труда привязаться к своему ребенку, но Изабелла уже десять лет держала чувства под контролем, хотя, надо признать, это оказалось сложнее, чем она предполагала. Чем быстрее приближался конец этой игры, тем больше Изабелла хотела оттянуть этот момент. Поиграть бы в это притворство чуточку дольше… По правде сказать, не было никакого смысла привлекать сына к ее работе — мотивы Рэя были ясны как день. Но Изабелла наслаждалась их маленькой игрой, в которой, увы, не было место искренним чувствам. Она — главный пастырь на ферме, он — ее любимая пастушья собачка, от которой не то чтобы очень много пользы, но приятно иметь под рукой. Почему бы и нет? Пускай так, но он был к ней ближе всех остальных, пока не придет срок навсегда расстаться. Благодатный Дом наполняло множество детских голосов, но только от его «мама» у нее так щемит в груди, и каждый раз, в минуту, слабости Изабелла мысленно даёт себе оплеуху, напоминая себе, что даже это ложь. Встречи в тайне ото всех — ложь; отчёты Рэя об обстановке в приюте — ложь; его беспокойство о ней — ложь; каждое его слово — ложь. Как и её. Но ей всё равно нравилась их игра в сообщников, когда можно притвориться, что они двое — главные хранители страшной тайны этого дома. Мать и ее сын. Возможно, по этой причине она позволяла ему слишком многое. Маленьким Рэй часто заглядывал к ней в кабинет, желая позаниматься в тихой обстановке, читал ей вслух, с нескрываемым интересом слушал ее рассказы, расчёсывал ее струящиеся каштановые локоны перед сном, пока она напевала бесценную мелодию из далёкого детства. Ну почему он навсегда не мог остаться маленьким? Взрослея, Рэй отдалялся. От Изабеллы не могло укрыться, что причина была в его друзьях, а после того, как Рэй раскрыл им тайну приюта, все трое — Эмма, Норман и Рэй — и вовсе перестали ей принадлежать. Рэй наверняка возненавидит ее ещё сильнее, когда она примет меры по предотвращению их побега, но она к этому готова. Всё должно оставаться под контролем. На следующий день притворству приходит конец. Рэй, пойманный в ее ловушку, впервые демонстрирует чистый гнев и негодование, смешанного со страхом за друзей — весьма любопытное зрелище, если не считать, что объектом его ненависти стала она сама. — Я отлично работал, мама! Я был для тебя… Голос Рэя срывается в тот же момент, когда в груди у Изабеллы что-то вспыхивает, но так же быстро остывает. Внешне женщина даже не дрогнула. — Да. Ты был очень послушной собачкой, потому я и держала тебя при себе. Несмотря на то, что ты лжец и предатель. Только ее ребенок мог быть таким заядлым лжецом, но сейчас Изабелла читала его лицо, как открытую книгу. Это обрадовало бы, окажись они в других обстоятельствах, но в нынешнем мире такое невозможно. — Прости за то, что сделаю. Осознав, что их план рухнул, в отчаянии Рэй не придумал ничего лучше, кроме как стиснуть её в объятиях. То ли умоляюще, то ли гневно, он тряс и тряс ее из стороны в сторону, пряча лицо в ее переднике. Неужели он и правда думал, что таким образом сможет ее удержать? Было в этом что-то по-детски наивное и раздражающее. Как же это… нелепо. Изабелла с силой оттолкнула Рэя, и силы в её руке хватило, чтобы ребенок упал и ударился головой об пол, чем Изабелла сразу же воспользовалась. Опять это чувство… В груди что-то больно защемило, но больше от понимания, что те объятия были так же лживы, как и вся их жизнь. Но наваждение было успешно отогнано, когда Изабелла заперла Рэя в комнате и направилась к стене. Все было под контролем. *** Четыре года. Уже четыре года она не видела его. Воспоминания понемногу растворяются и сгорают в потоке времени, как сгорал приют в алых языках племени. Иногда она размышляла: могло ли у них все сложиться по-другому, могла ли она предотвратить побег, проявила ли она тогда слабость? Могла ли она позволить себе любить Рэя? Теперь уже Бабушка Изабелла не находила ответа. На столе ее кабинета лежало старое фото, оставленное Рэем в тот день, и, держа его в руках, она уже не видела смысла убеждать себя, что всё всегда было под контролем. На сделанной сыном фотографии она была красивей, чем когда-либо. Даже в скромном черном платье с белым передником, темно-каштановыми волосами, собранными в пучок и блестящими винными глазами, смотревших так любяще и нежно, как смотрит на своего ребенка мать.