Долгий путь домой

«Я люблю тебя. Это первое что я хотел бы говорить тебе, когда мы просыпаемся, когда едим и ложимся спать. Я люблю тебя безумно. Второе, я надеюсь, что об этом письме ты узнаешь от меня, а не от моей матери. Потому что если она отправила его тебе, то меня больше нет. Возможно, я параноик (хотя мы на фронте, каждая секунда может стать последней), но я чувствую, что мне не долго осталось. Настолько явно и четко, как голод или боль, я ощущаю, что я не доживу до окончания войны. Пока я пишу, уже начинаю чувствовать стыд за то, что я смертен и способен оставить тебя одну. Но если всё же это произошло, я надеюсь, что ты забудешь меня. Хочу, чтобы одним утром ты проснулась, и я стал просто одним из светлых воспоминаний. Чтобы тебе не было больно думать обо мне. Не знаю почему пишу письмо отдельными мыслями, просто в голову приходят те вещи, которые ты обязана узнать, если вдруг я не смогу рассказать тебе их сам. Ты должна знать, что я уже был твой, когда мы говорили с тобой в первый раз. Что в тот день у моря я понял, что всегда хочу быть с тобой. И я надеюсь, когда война закончится мы снова поедем на море, в Бирмингем, в Дублин, куда только пожелаем. А если всё же нет… Береги себя, я умоляю тебя, выживи и будь счастлива. Если у тебя будет возможность уйти с фронта – уходи. Ты доброволец, но больше всего на свете, я хочу, чтобы ты была там, где безопасно. Я не хочу быть причиной твоей боли, и мысль о том, что я могу быть ею, разрывает мне сердце, поэтому не думай обо мне слишком часто. Надеюсь, когда печаль утихнет, ты снова начнешь дышать свободно. Я не знаю, что я сделал такого, что Господь даровал мне в награду встретить тебя. Я благодарен ему что это случилось. Я поклялся не влюбляться до окончания войны, но нарушить клятву ради тебя… Это того стоило. Я верю в жизнь после смерти, ты же знаешь. Я буду оберегать тебя всегда. На войне и в мире. Пока смерть не разлучит нас. С любовью, Клаус.» Анне умереть хочется. Деть себя куда не знает – дышать нечем, стены тесные настолько, что кажется сплющат между собой. Даже зарыдать не может – чувства просто навалились лавиной и то ли заорать, чтобы стекла разлетелись, то ли разнести всё вокруг, подобно тому, что стало с ней внутри. В каком-то припадке хватает деревянный табурет и начинает в исступлении колошматить им кованный стол со стеклянной столешницей, звон заполнил кухню. Кажется, точно также, разлетелось её сердце после этого письма. Эмоции исказили лицо настолько, что девушка потеряла человеческий вид. В себя приходит, когда сидит, облокотившись о кухонную тумбу, курит сигарету за сигаретой. Руки все в занозах, а кухня в осколках стеклянной столешницы и в том, что осталось от табурета. Начала пользоваться тушью. Глаза от неё становятся более выразительными. Убирает нервным движением прядь волос с глаз и тёмные следы с щеки. И думать не хочет насколько жалко она смотрится со стороны. А в голове только мысли о том, что ей жить не зачем. Что её ничего не держит и терять ей нечего. Есть она – нет её, ничего не изменится. Если на душе могло стать более пусто, то она это ощутила, как никогда. Но всё пройдет. Всё же должно пройти, правда? На секунду сознание проясняется, пока перед глазами не всплывает его безжизненное лицо. Анна беззвучно рыдает. *** В конторе на неё всё ещё поглядывали косо. Причин было достаточно, начиная с того как о ней у знали, как она попала к ним и кем была. Сегодня же, за ней заехал Артур, что было большим сюрпризом – Томас его никогда не посылал к ней, но возможно им предстоял серьезный разговор. Стучит пару раз и затем открывает дверь. - Здравствуй. - Здравствуй, Анна. Проходи. Взгляд у него странный. То есть более странный, чем обычно. Ей казалось, что он подбирает слова, что опять же не совсем похоже на него – зачем ему звать её, если не знал, как говорить с нею. - Что происходит? – спрашивает Анна с опаской. Томас тушит сигарету и достаёт папку, которую принёс ему Артур. На ней девушка увидела своё имя. И, конечно, понимала, что там. Сирота, проблемы в поведении, удочерение, смерть родителей, два привода за кражу и за драку, не законченная школа, передовая, партизанские и тот чертов взрыв сделавшей её фаршем и феноменом в хирургии. - Мне наскучило играть в молчанку и решил узнать о тебе… - Ты решил собрать всю мою херову жизнь? Серьезно? Ты не находишь, что это немного не тактично? - А ты и правда решила воззвать к стыду? Самой не смешно? Не устраивай драму, поднять на тебя информацию было мерой предосторожности, не бери слишком много на свой счет. И кажется это оказалось очень полезным, Анна Харрис. - И чем же? Он достает ещё дюжину папок и открывает первые две. - Я планирую расширение компании. Не сейчас, через несколько недель. - И куда же? - В районе Лондона. И я думал о выборе стороны. Сабини или Соломонс. Взгляд Анны дал понять, что она узнала одну из фамилий. - Что скажешь? - Мы были в одном подразделении с Эмилем Соломонсом. Томас слегка улыбнулся. Редкое явление. - Ну ты ведь это и так знаешь, поэтому и позвал меня. - Умница. Его старший брат – Алфи – держит Камден-Таун. - Всё-таки Соломонс. - Я склоняюсь больше к ним… Итальянцы мне… Претят. Думаю с евреями сотрудничать будет более выгодно. Поедем в Лондон вместе, хочу с помощью тебя поиметь с них хоть какой-то кредит доверия, нежели с Сабини. - Они скорее плюнут тебе в лицо, если ты сунешься на их территорию… Не прими это за фамильярность, но та история с Кимбером… Не совсем хорошая идея пересекаться с Сабини вообще. Тут только один вопрос – как скоро они предадут тебя. Томми задумывается и немного склоняет голову. Теперь каждый раз, когда он смотрел на Анну, то вспоминал фотографии сделанный её врачами, хирургами, докторами военного госпиталя, перекошенную и расплавленную кожу, стянутую, обрамляющую практически всё девичье тело. Не должен был – но вспоминал и представлял. - Томас? Он поднимает на неё глаза. По ним она понимает всё. - Ты знаешь. - Догадывался, ещё когда увидела тебя дома с двумя трупами в твоей спальне. - Это не одно и то же. Ты не должен был знать. - А что поменялось? - Ты видел слишком много. Ты же понимаешь, что это слишком личное. - Перестань делать из себя жертву и создавать слабости там, где они не к месту. Это случилось с тобой, попытайся смириться. После войны все мы вернулись другими… - Ты не вернулся обезображенным до рвотных позывов! Ты блять не должен был в это лезть, тебя это не касалось и не смей мне говорить, как я должна реагировать на это! Томас хотел пройти мимо неё и сесть за стол, но девушка толкнула его со всей силы, что он слегка пошатнулся и схватил её руки, когда она уже хотела накинуться на него с кулаками. - Успокойся. - Ты думаешь, я так просто успокоюсь, потому что ты мне сказал? – слегка дергается в его руках. – Отпусти. - Захотела бы – вырвалась. Я видел твоё дело – не забывай. Анна всё же расслабляется в его руках, что мужчина принимает за капитуляцию и всё же отпускает запястья. Но в следующую секунду, девушка бьет коленом в солнечное сплетение. - Один-один. Томас в голове поставил ей плюсик за сообразительность. Жирный такой. И напоминание при случае поставить её на место. - Другого бы убил уже. - Ты мне нужна пока что. И в следующую секунду Анна выдаёт, то что называется грязным приёмом. - Я спала с Джоном. Уверенность Томас в том, что она нужна ему заметно поколебалась. - Ты лжешь. - Девушка из «Гротта» видела нас. Дженнифер. Джон тогда был со мной. Чего она добивалась самой было непонятно. Хотелось позлить его, подгадить. Показать, что он не властен над нею и что ситуация вытекает у него из рук. Она подняла на него руку (ногу, неважно), что пошатнуло в нём уверенность в контроле над нею. А теперь эта новость с Джоном. «Он оторвёт мне голову.» А ещё надеялась на его понимание – вряд ли бы Джон спокойно воспринял новость о том, что с нею что-то случилось, будь она и правда его любовницей. Карт бланш на потрепанные нервы Томаса Шелби был у неё в руках. - Чего ты хотела добиться этим? Зачем рассказала это? Он спокоен. Чересчур спокоен, так не должно быть. - Не видела смысла скрывать. - Джон рассказал мне о своём последнем визите к тебе. - Мало ли что он сказал. Я попросила его молчать. И тогда Томми решает выбить нахер её из колеи, чтобы закончить этот фарс и всю абсурдность ситуации, которая происходила в его кабинете. - Твою почту прослеживают, Анна. Идиотка. Он знал о Клаусе. Искрении эмоции и детская растерянность стояли того, чтобы раскрыть то, что за ней наблюдают. Но показать Анне её место всё же стояло. Номер полка, год смерти и последнее письмо того парня сложили в голове Шелби понятную историю Анны и Клауса. Воевали вместе, не посчастливилось влюбиться, он не выжил. А она лучше бы не выживала. - Завтра вечером отплываем и Анна… Она поднимает глаза. - Воды в Камден-Тауне холодные. У девушки мурашки пошли по коже. - То есть я труп. - Я не хочу этого делать. Поэтому, прошу, не вынуждай меня, - говорит прямо как всегда. - Я постараюсь. - В Лондоне у тебя будет шанс реабилитироваться.