что у тебя в голове

свет. Арсений чувствует покалывание на кончиках пальцев и не может пошевелиться от придавившей внезапно силы. внутри него кто-то щёлкнул выключателем, и всё вокруг стало каким-то больнично-белым, вызывающим дискомфорт, если честно. ярко, чисто, вылизано до предела. не так, как в обычной жизни бывает. «хотя Арсений сам по себе необычный...» щёлк. Антон стоит на другом берегу, всегда готов протянуть руку, притянуть к себе, по голове погладить, засмеяться с неприкольной шутки, посмотреть глубоко-глубоко, сразу в душу, так, что в ней все мелкие тараканы-проблемы спрячутся по углам, а большие выльются в долгий монолог под сигареты, балконно-утренний холод и накинутый на плечи плед. Антон машет ему рукой, делает шаг, а потом тоже пропадает в накинутом на весь мир дурацком свете. Арс хочет это большущее-всеобъятное сдёрнуть, скинуть, закричать, что такое ему не нужно, но звук останавливается где-то в горле, видимо, тоже поглощаемый вечностью. всё поглотит вечность, всех поглотит вечность, не будет дурацких чёлок, ужасных дорог, жалоб на погоду, спящего на плече Шастуна. не будет главкино, Паши, съёмок, пробежек по утрам, туров, кофе, сваренного в турке, Димкиного бузения, Сережиного смеха, прямых эфиров по дороге, выторгованных у вселенной пары часов, проведённых в обнимку на диване, потому что трахаться не так сильно вкатывает, как просто лежать и чувствовать тёплое дыхание в затылок. ничего не будет. Арсению страшно, и он не знает, как можно мир вокруг изменить (время продлить, замедлить?), и от этого боится ещё больше. * Попов открывает глаза. он привык, что у Антона ему снятся кошмары, привык, что приходится утыкаться носом в родное плечо, успокаивая дыхание, привык к тёплым рукам, гладящим по спине. вот только страх приближающегося конца встал настолько остро сейчас, что возвращение к реальности не рассеивает дурацкую тьму; сам себе хмыкает, что, скорее, свет, и скатывается с кровати, идёт на кухню, шлёпая голыми ногами по холодному полу, ставит чайник, вздыхает, садится на стул по-турецки. за огромным окном сияют звёзды, и Попов бы хотел, чтобы ему снились они, собирающиеся в кармашек, близкие, только руку протяни. маленький Арс рассказывал маме свои детские сны, а она называла его выдумщиком и приглаживала чёлку: «с такой фантазией всем и всегда будет интересно, что же у тебя в голове». «Арсений сам по себе необычный». щёлк. Антон, включивший свет, возникает в дверном проёме, кутается в одеяло, пытается разлепить глаза, кивает головой и смотрит выжидающе. Арс в ответ только вздыхает. вот и поговорили. настолько притёрлись, вжились друг в друга, что могут понимать всё и про всех уже без слов. Шаст знает про кошмары, знает, когда лучше не трогать, а когда кровь из носу нужно поговорить, знает, что сейчас, например, нужно положить подбородок на макушку, а потом сесть напротив и медленно отхлебывать из кружки, выслушивая Арсения. тот льёт повествование аккуратно, замешивая, пробуя на вкус разные выражения, потому что показывать слабости не то чтобы привычно — страшно. Антон кивает в нужные моменты и не перебивает, снимает с души бесящую молочную пенку, и Арс чувствует восстановление баланса — белый больше не заслоняет собой всё вокруг. они идут в спальню, когда уже рассветает, и Антон успокаивающе шепчет на ухо что-то про задёрнуть шторы и выключить торшер, а потом поспать ещё хотя бы час или два. на съёмки только завтра, и вселенная даёт шанс на восстановление, а отведённое им на двоих время от этого не убавится и не прибавится, нужно только смириться. Антон гасит свет. щёлк. Арсению снятся прыгающие в карманы звёзды.