witch hunt

Baby you were my picket fence I miss missing you, now and then Chlorine kissed, summer skin I miss missing you, now and then

Марковой любви к Донхеку предшествует порицание. Задолго до того, как эта самая любовь зарождается, за целые столетия до ее первой искры, он взглядом расчерчивает карту на неровном светлом песке. Дороги, маршруты, перекрестки, все – мимо Донхека, обходя его, огибая. Он сидит на противоположном облупленном бортике, у него грязь на голых коленях (чуть выше заканчиваются темно-джинсовые шорты) и запястьях. Он что-то там колдует – пока что только фигурально – над своим ведерком песка, не давая Марку даже взглянуть. Марку не то чтобы это сильно нужно. Немногим позже им одиннадцать и десять, в Марке уже давно укореняется послушание, а в Донхеке просыпается его янтарно-аконитовое бунтарство. Оттенки их кожи контрастируют, Марк бесцветен, прозрачен, будто от айсберга отсекли, Донхек – корично-медовый, Марк называет его пряностью, у таких как он в дверях церкви кругом идет голова, поэтому церквей они чаще всего избегают. Когда им по шестнадцать, Донхек начинает избегать и Марка. – Как же от тебя несет, – ладаном. – Ты тоже не альпийскими лугами пахнешь, – а каким-то очередным тошнотворным зельем. Донхек морщится, прячет за спину ладони, хранящие – улики – этого самого зелья остатки. У него очень осмысленный взгляд, хоть в нем и по-прежнему эти янтарные вкрапления, будто сочится из соты мед, а Марк – пчела, по ошибке попавшая в мухоловку. И Донхек прав: у Марка ладаном вся одежда насквозь, даже его спортивная форма для школьных занятий по физкультуре. Марк очень хочет впервые попробовать вино, а Донхек уже успел единожды уйти в запой и бросить. Закурить и бросить, как бросает он в свой ведьминский котел очередную ветвь какого-то ядовитого кустарника. Днем при Марке он безоблачен, они сталкиваются по дороге в школу, на витиеватом тротуаре, Марк думает, что для таких как Донхек должен существовать отдельный Хогвартс. А лучше сразу тюрьма. Донхек идет вприпрыжку, держится обеими руками за лямки рюкзака, его школьный пиджак легкомысленно расстегнут, под ним тонкая белая рубашка из забывчивости или вредности не заправлена в брюки, и Марк иногда замечает тонкую полосу чужой отливающей медным кожи; в такие моменты ему очень хочется знать, что есть под этой самой кожей, кроме греха. Что есть в донхековой плоти, кроме магии. И что у него в голове, кроме ребяческих глупостей. После школы они расходятся, Донхек шутит что-то о линчевании и о том, что жалеет, что не сделал на Марка приворот. Потом он убегает в компанию своих друзей, таких же фриков, размашисто салютуя на прощание, а Марка в сторону отводит отец, теплой ладонью гладит по затылку, наставляет и вкладывает в уши какую-то большую жизненную мудрость. Сквозь пыльную пелену его голоса по-бунтарски просачивается чужой текучий смех, сладковатый, сахарный, и Марк невольно оборачивается на его владельца, даже когда они с отцом отходят достаточно далеко, чтобы к Донхеку можно было хоть как-то присмотреться. Марковой любви к Донхеку предшествует непонимание. В двадцать Марк уходит в духовную семинарию, зарывается в учебники по теологии и топит себя (будто айсберги тонут) в молитвах, наконец пробует вино (за рождественским семейным ужином) и чувствует головокружение – несравнимое, однако, с тем, что всегда преследовало его в присутствии Донхека. Будто кто-то беспрерывно жег благовония. Варил зелья. Разливал по металлическим бокалам горячий гвоздичный глинтвейн. Иногда Марк отвлекается от ночной молитвы, чтобы взглянуть в окно – на небо, с которого, по поверьям, темные колдуны крадут звезды. Марк улыбается мысли о том, что кто-то такой как Донхек вполне мог бы распихать эти далекие и неизведанные небесные тела по карманам собственных брюк так жадно, что в конце концов они попросту бы прожгли ему ткань и даже его кожу, которая, кажется, и сама может кого угодно обжечь и оплавить. Она оплавляет марковы острые края, шлифует их, когда через пять лет они видятся на встрече выпускников, а Донхек из буйного и несогласного с системой только-недавно-подростка превращается в абсолютно стереотипного колдуна. Его волосы становятся темно-карминовыми, немного напоминающими оттенок запекшейся крови, и вырастают до той степени, в которой он может без труда собирать их в маленький хвостик на затылке. У него несколько татуировок. Проколоты уши. Цветные линзы в глазах (потому что в зрачках прирожденных ведьмаков весь мир отражается вверх ногами). Донхек как раз тянется через весь фуршетный стол за редисом к соджу, когда Марк приезжает в ресторан. С опозданием, потому что весь вечер пытался тайком забить запах ладана каким-нибудь приличным парфюмом. Донхек сначала делает вид, что не помнит его, но потом оттаивает, сдается. Вскоре он где-то незаметно теряется, а Марку не хватает воздуха, и в итоге видятся они тет-а-тет в курилке у ресторанной террасы. – Чем занимаешься? – Донхек складывает руки на груди и затягивается тонкой вишневой, не глядя на Марка в ответ. – Проповедую, – язык заплетается, будто Марк хочет признаться: «Предаю». Предаю твои коленки в грязи. Предаю твои школьные красные конверсы. Предаю первый раз, когда почувствовал от тебя запах сигарет в шестнадцать. Предаю кроп-топ, который ты носил вне школы, стирая память знакомым, которые тебя в нем видели (всем, почему-то, кроме меня). Предаю все твои шалости, которые ты предлагал, а я на них не решился. Предаю, рассказывая твой секрет: в тринадцать ты впервые поцеловался с девчонкой из параллели, Минчжон, и потом рассказал, что она на вкус была как лекарство и металл. Может быть, из-за брекетов. В любом случае, тебе не понравилось, а я. Я выдал эту тайну единожды, молясь, потому что страшно тебе завидовал. Я тоже хотел целоваться. Я тоже хотел падать и разбивать колени. Я тоже хотел пить твои зелья, даже самые мерзкие из них. Я тоже хотел жить. – Тебе бы самому исповедаться, – прорывает Донхек их неловкую паузу, – а потом уже проповеди читать, – он давится не то затяжкой, не то собственным голосом. – Такие страшные слова говорю. – А ты? – не реагируя на его совет, спрашивает Марк и скользит взглядом от чужих глаз до губ. – Чем занимаешься? Пока я проповедую. – Я, – Донхек подносит сигарету к лицу, но не затягивается, а только усмехается, – грешу, очевидно. Марковой любви к Донхеку предшествует интерес. Как маленькая звезда – большому взрыву, из которого потом рождается галактика. Донхек раздавливает выкуренную лишь до середины сигарету в приделанной к урне пепельнице, салютует Марку, снова по-школьному, как будто они уже никогда не увидятся, выпускной, прощание, занавес, и уходит выветривать запах сигаретного дыма танцами. Донхек танцует медляк с их низенькой очаровательной одноклассницей, по-джентельменски целует ей руку, когда приглашает и когда отпускает. Марк наблюдает со стороны, прижавшись плечом к одной из ресторанных колонн, и ему кажется, что он один из всех присутствующих знает и хранит большую донхекову тайну. Быть может, так это и есть. Марк уезжает первый, абсолютно трезв и кошмарно голоден, дома принимает холодный душ и впервые за всю жизнь позволяет себе пропустить молитву. Когда он просыпается утром перед воскресной службой, то, роясь в одежде, находит в кармане вчерашних брюк маленькую записку с номером телефона, наверняка оказавшуюся там по магическому щелчку пальцев. Марк практически без колебаний сжигает ее над раковиной в ванной, принимает душ, а, когда возвращается в комнату, записка как ни в чем не бывало лежит на краю его письменного стола, иронично придавленная уголком раскрытой Библии. Марк не звонит, и записка сгорает сама по себе через, быть может, месяц. Либо у магии заканчивается срок годности, либо у Донхека – терпение. Впрочем, Марк не жалеет о том, что сделал. Или, точнее сказать, о том, что делать не стал. Потому что ему нельзя водиться с ведьмаками. Нельзя смотреть им в глаза, где мир вверх ногами. Нельзя с ними говорить. Нельзя даже стоять рядом с ними. Марк и так нарушил все эти правила, он и так мучительно долго, еще с песочницы, их отмаливает. Может быть, может быть, может быть уже достаточно. Марковой любви к Донхеку предшествует тоска. Ломается хронология, и Марк начинает тосковать по Донхеку, прежде чем успевает его потерять, и, более того, – прежде чем успевает его обрести. Донхека действительно внезапно нет вообще нигде в целом мире, как будто бы Марк его себе выдумал, как какое-то обязательное зло, с которым ему нужно бороться всю свою жизнь, просто чтобы сохранять свои чистоту и свет. Статус достойного сына пастора. А достойный сын пастора не будет «таскаться с ведьминским отродьем». Марк ищет его в рядах церковных скамей, пока проповедует, пытается выцепить из толпы прихожан именно его голос, как будто Донхек – всего лишь очередной такой же маленький грешный человек, пришедший в надежде покаяться. Иногда Марку кажется, что Донхек сам – сильнее всех его молитв. Он убеждается в этом, когда Донхек возвращается спустя год с двумя новыми шрамами и одной татуировкой. – Я прятался, – сообщает он и вертит на запястье тонкий плетеный браслет с какими-то неизвестными Марку бусинами. – От охотников. Под его худощавой фигурой скрипят старые дворовые качели с почти полностью содранной желтой краской, сам он мотает ногами над бежевато-молочным песком, и Марк изо всех сил старается не смотреть туда, где заканчиваются его короткие шорты и начинаются голые тонкие ноги. А Донхек обеими руками держится за металлические цепи качелей. Он остриг волосы и вернул им оттенок темного шоколада, вынул все серьги из ушей, а татуировки спрятал под длинными рукавами летней рубашки. Он прятался. От охотников. – От инквизиторов, что ли? – хмурится Марк, стоя над ним в своей сутане (так мчался навстречу, что и не переоделся после проповеди) и самую малость заслоняя солнце. Донхек в ответ угукает и, пожевав губу, снова поднимает на него взгляд: – Я им пообещал, что меня мой знакомый сожжет. Мы договорились. – Они поверили? – Марк хмурится сильнее. – Выбора не было. Магия на моей стороне, – Донхек пожимает плечами. – Так что? – Что? Качели плавно замедляются, а потом и вовсе останавливаются, наконец обрывая надоедливый тонкий скрип. – Сможешь меня сжечь? ; Они идут вниз по улице, Донхек, как в школьные времена, – вприпрыжку, только прошло уже целых десять лет, и пускай Марк и не знает, как там идет время для ведьмаков, но лично он не почувствовал себя ни капли взрослее. И сейчас, рядом с Донхеком, не чувствует. Рядом с Донхеком он всегда только маленький и грешный. И еще иногда слепой. – Я тебя научу обряду захоронения моего праха, – рассуждает Донхек, пока они плетутся из ниоткуда в никуда, будто в мире разом исчезли все карты (может, и вправду, – один колдун здесь щелкнул пальцами). – Нужно будет сделать все правильно, если ты не хочешь, чтобы я потом восстал. Марк замирает посреди тротуара. Ему кажется, что его обувь начинает таять под невыносимым солнцем и просачиваться сквозь асфальт. Донхек сразу замечает, что он останавливается, делает еще шаг вперед и смотрит через плечо, ладонью прикрывая глаза. – Что?.. А если я хочу? – Мне еще и в земле надо будет рыться? Донхек в своей излюбленной привычке фыркает, закатывая глаза. – Вам, вечно ищущим своих божков, к такому не привыкать. Спросить, что он имел в виду, Марк решается только часом позже, когда впервые за всю их жизнь (и за всю их несовместимо-странную недо-дружбу) он оказывается у Донхека дома, в его комнате, заваленной хламом и увешанной всевозможными амулетами, травами, засушенными цветами, вырезками из каких-то старых ведьминских книг и обрывками заклинаний. Марку очень быстро становится не по себе, как Донхеку, пожалуй, стало бы на крыльце храма, но он только тянет побольше воздуха, пахнущего чем-то ромашковым, и наблюдает, как Донхек огромным льняным пледом с множеством хаотичных заплаток накрывает свою кровать. Марк думает, что ромашкой пахнет какое-то новое зелье, но это всего лишь самый обычный человеческий чай. Донхек не спрашивает, будет ли он, и сразу наливает две кружки, а потом они сидят рядом и молчат, и Марк, делая маленький терпкий глоток, решается посмотреть только лишь Донхеку в плечо, на узорчатую ткань его рубашки. – Я своего «божка» уже нашел, – он тихо прокашливается, сглотнув чай, – или ты о другом говорил? – Да? – Донхек хоть и спрашивает с большим сомнением, но смело смотрит ему в глаза, и это впервые настолько близко, что Марк, как обожженный, вздрагивает. – А по тебе и не скажешь. Марку водиться с такими как Донхек – категорически запрещено и отцом, и церковью, и самим собой. Марк знает, что все перечисленные попросту отрекутся от него, если он продолжит сидеть сейчас здесь, на чужом мягком покрывале, пить горячий ромашковый чай, смотреть Донхеку только в плечо, потому что в лицо – еще более грешно. Но есть кое-что, что Марк за свою жизнь выучил слишком хорошо, лучше, чем все молитвы и псалмы, он выучил, что страдания – это то, что получает человек, когда отказывается принять свою судьбу. Потому что стремиться к лучшему – грех. Пытаться избежать боли – грех. Всегда подставляй вторую щеку. Донхек отсаживается, отставляет в сторону кружку, роняет себя за стол и двигает ближе маленькое зеркальце в медной рамке. Он может сделать все что угодно. Может щелкнуть пальцами и наколдовать себе другое лицо, может превратиться в мотылька и осесть на воротник марковой сутаны, может стать невидимым и вообще как будто бы нигде не существовать, но почему он тогда. Почему он тогда. Марк не решается взглянуть выше, следя только за тем, как Донхек невесомо скользит своими голыми ногами в цветастых носках под стул, за его темные деревянные ножки, и смешно двигает всеми пальцами сразу. – Почему ты собираешься умереть? Донхек усмехается – это отрезвляет Марка, заставляя поднять взгляд, потому что настоящий праведник не должен бояться обличья дьявола. Он должен встречать его с бесстрашием. Донхек открывает небольшую металлическую коробочку с морковно-алой палитрой внутри и длинной тонкой кисточкой мажет на губы маслянистую помаду. – Красивым, – невесомо отбрасывает он. – Я спросил почему, а не как. Донхек замирает с кисточкой на полпути к губам, а затем небрежно бросает ее на стол (короткий гулкий стук дерева по дереву) и поворачивается к Марку. На его губах расползается неровное пятно клюквенной помады. Донхек складывает руки на решетчатой спинке стула, закидывает ногу на ногу, топит Марка в своих глазах, настоящих глазах, и Марк очень рад, что сидит достаточно далеко для того, чтобы всмотреться в мир, существующий в них. Для Марка этого мира слишком. – Подай салфетку, пожалуйста, – Донхек дважды игнорирует его вопрос и кивает куда-то Марку за спину. Марк оборачивается, поддевает уголок салфетки, торчащий из сердцевинки картонной коробки, тащит, протягивает, – Донхек берется за другой край, Марк отпускает. Пока Донхек вытирает помаду с губ, Марк грызет губы собственные, ему внезапно кажется до слез смехотворной комедией все, что между ними происходит. – Ты не мог стереть косметику магией?.. – уточняет Марк, просто чтобы заполнить чем-то молчание. Закончив, Донхек комкает салфетку в руке и отправляет ее в полет до урны. Затем он вновь открывает палитру и пробует другой цвет – поверх еще не успевших сойти розоватых пятен на и вокруг припухлых губ. – Во-первых, салфеткой быстрее и проще. А во-вторых, если все делать с помощью магии, жизнь становится абсолютно безвкусной. Немного расслабившись, Марк позволяет себе откинуться немного назад и опереться спиной на мягкую спинку дивана. Донхек больше не говорит с ним, продолжая аккуратными мазками наносить помаду на губы, потом он достает из ящика стола маленькую деревянную щетку, больше похожую на кошачью, и принимается расчесывать спутанные комки волос. Все это он делает молча, под тихий шум предвечерней летней улицы за приоткрытой форточкой. И Марк впервые за все время ловит себя на мысли, что в его жилище нет абсолютно ничего страшного, или мрачного, или такого, что могло бы выдать какое-то страшное колдовство. Колдовство здесь только самое светлое. Кружка с остывшим кудином на самом дне. Тонкая сигарета рядом в пепельнице. Вымоченный в кофе старый блокнот с курсивными записями на неизвестном Марку языке. «Мандарины» Симоны де Бовуар из Index Librorum Prohibitorum* блекло-мятным томиком на подоконнике, между кактусом и расписанным керамическим горшком с землей. Марк решается встать и подойти ближе, чтобы взглянуть. Донхек следит за его маршрутом лишь краем глаза, не отрываясь от зеркала, и чему-то тихо посмеивается. В такой рассыпанной хлебными крошками по полу неловкости проходит почти два часа, Марк успевает высунуть голову в форточку и подышать полным позднего цветения воздухом, а Донхек пересаживается в угол комнаты, прямо на пол, сложив ноги совсем как в детстве, и сам с собой читает какое-то заклинание. Потом зовет Марка, который продолжает беспрерывно смотреть в окно. – Помнишь, что надо делать, чтобы я не вернулся? Марк не пытается вспомнить и тычет пальцем в небо. – Не звать тебя? ; Донхек говорит, что разводить инквизиционный костер прямо посреди его потрясающие обставленной по всем законам магического фен-шуя комнаты будет совершенно неразумно, а потому он силой (ведьминской когтистой хваткой за запястье) затаскивает Марка в невесть какую глушь, в поле, полное выгоревшей на летнем солнце пшеницы и сухой травы, – она высокая, царапает ему голые бедра, а Марку, кажется, подступает к самому горлу, словно клок шерсти – донхековой неприветливой домашней черной кошке. Они стоят друг напротив друга, совсем как сидели в песочнице, с абсолютно такой же невидимой границей, которую взглядом проводит уже не Марк, а Донхек. Донхек – причесанный, в футболке, шортах, подтяжках и кедах, с очаровательно невесомым слоем помады на губах. Марк одной рукой перебирает четки в кармане сутаны, другой же – незаметно даже для самого себя поглаживает тонкие стебли пшеницы, порой не сдерживаясь и растирая их, легко покачивающиеся от ветра, между пальцами. Марковой любви к Донхеку предшествует лето. Граница июля, разделяющая их. ; Почему ты собираешься умереть? Красивым. – Можно тебя попросить? – Что? Убить тебя? Донхек закатывает глаза. Марк вздрагивает, когда у него в руке оказывается маленький потрепанный псалтырь и ярко-алый (под цвет донхековой помады) коробок спичек поверх. – Прочти мне проповедь, – Донхек сглатывает тяжело, смотрит не на Марка, а на его ладонь, которая прежде миролюбиво поглаживала колючую траву, что по-прежнему полосами проходится по донхековым голым бедрам, будто нарочо стремясь порезать, поранить, оставить шрамы. – Только мне. – Ты собираешься ее слушать?.. – Марк спрашивает с сомнением, но все равно открывает книжку, забирая спички другой рукой и не пряча их в карман. – Нет-нет, – Донхек отрицательно качает головой и с усмешкой опускает взгляд. – Но я собираюсь ее понять. ; У Марка сухость в горле жжением, на губах – чем-то соленым, когда он с последней строчки соскальзывает на пожелтевшую пустоту в углу страницы, все равно что прыгнув с обрыва. – Я был убежден, – голосом абсолютно смелым, без капли дрожи в словах, произносит Донхек, пока Марк закрывает псалтырь и вновь кладет спички поверх, доставая одну, – что ваши проповеди могут работать, как защитные заклинания. Как будто я послушаю одну, и на какое-то время все, что я сделаю после, перестанет быть грешным. Донхек поднимает одну ладонь над пшеницей, заставляя ее окончательно почернеть, завянуть и опуститься, стыдливо помявшись. Сам он садится в этот клочок пустынной земли, вытягивая вперед ноги, и укладывает руки на бедра, перебирая пальцами одну сорванную травинку. – Если представить, что все грешное в мире прямо сейчас на минуту перестало быть таковым, – он шмыгает носом и поднимает на Марка взгляд, щурясь (де-жа-вю) от солнца, постепенно опускающегося к горизонту в преддверии сумерек, – что ты сделаешь в первую очередь? У Марка есть ответ. Не для семинарии, не для отца, не для Господа и уж тем более – не для самого себя. Я поцелую тебя. Принимая его молчание за ответ, Донхек жестом колдует себе сигарету и похожим жестом – просит у Марка спички. Тот, вздрогнув, покорно их подает, смиренно ждет, пока Донхек прикурит и затянется, а коробок вновь окажется у него в руках. Марк открывает его и закрывает, перебирает в пальцах ту одну спичку, которую уже успел достать, даже поджигает и только следит за огоньком, как он проскальзывает по светлому дереву до самой кожи и гаснет, едва ее коснувшись. Марк садится рядом, пачкая сутану сухим песком и грязью, прячется в пшенице, прежде чем закат успевает коснуться его плеч. Вертит в руках псалтырь и так и сяк, открывает и закрывает на случайных страницах, всматривается в пустые форзацы, будто на них можно найти что-то кроме пыли и разводов от кофе. Донхек наблюдает за каждым его жестом, пока курит, уложив свободную руку на свои согнутые голые колени, и в какой-то момент не выдерживает – хрипловато смеется. – Сборник анекдотов, скажи? И Марк не выдерживает – смеется тоже. Его любви к Донхеку предшествует последнее облако сигаретного дыма, который тот выпускает прямо ему в лицо, прежде чем раздавить окурок о потрескавшуюся от засухи землю, похожую на наждачку. Тяжело вздыхая, Донхек поднимается на ноги, отряхивая шорты, и ждет, пока Марк сделает то же самое. – Правила повторять нужно?.. – Марк отрицательно качает головой. – Вот и хорошо. На этот раз руки Марка не дрожат, когда он достает спичку, не дрожат, пока он вертит ее в пальцах, не спеша поджигать. Донхек стоит прямо перед ним с покорно закрытыми глазами. – Я кое-что забыл сказать, – так Марк заставляет Донхека снова посмотреть на себя, – можешь… можешь…. обнять нас? – Донхек непонимающе хмурится. Марк сглатывает сухость в горле, но тщетно. – Между собой. Он встречается со знакомой шестнадцатилетней улыбкой, и через всего секунду его голова оказывается у Донхека на плече. Марк вздрагивает – это странно, чужеродно, но Донхек абсолютно живой и настоящий, теплый, дышащий, из плоти и крови, с гулко и часто колотящимся сердцем. – Так вот, – быстро придя в себя и продолжая мягко окольцовывать Донхека руками, Марк открывает псалтырь за его спиной – на абсолютно случайной странице. – Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Донхек, чуть повернув голову, тихо смеется ему на ухо, пуская холодок по затылку и всему позвоночнику. – Красиво, – он свои руки опускает безвольно и смиренно держит прижатыми к телу, – это тоже оттуда? – Нет, – Марк чиркает спичкой, – это я от себя, – и подносит ее к сухим страницам псалтыря. ; Донхек возвращает их домой усталым взмахом руки, вытирает помаду с губ – на этот раз тыльной стороной ладони – разочарованно, даже самую малость рассерженно. Он падает на диван и скрещивает ноги, а Марк замирает посреди комнаты с пахнущими пеплом руками и растрепанными ветром волосами и чувствует себя самым грешным на свете. – Давай будем считать, что это была репетиция?.. – предлагает он, испуганно усаживаясь рядом с Донхеком, и марковой любви к нему абсолютно точно предшествует натянутое молчание, которое повисает сразу после этого. Донхек обрывает его, когда устало цокает языком и бросается к Марку, целуя его своими послепомадными губами, сухими, пухлыми, но абсолютно точно – и вполовину не такими грешными, как сам Марк целиком. Его вжимают лопатками в темно-изумрудный диван, Донхек садится ему на бедра, обнимает за шею руками – чуть выше белого воротника. Марку очень жарко, и янтарно, и страшно, а обо всем, что было с ними до напоминают только царапины от травы на донхековых голых ногах. Привкус ягодной отдушки и огня у их поцелуя. И Марк, который не металл и лекарство, а чистейший источник с постепенно вливающимся в него ядом. Марковой любви к Донхеку предшествует солоноватый привкус кожи на чужой шее и ключицах – ниже, под футболкой. Тепло, разливающееся внизу живота. Та самая минута безгрешия, которая затягивается, чтобы никогда не истечь. Но Марк не прекращает думать, что все равно грешит – с Донхеком, прямо в его постели, и на этот раз между ними уже нет никакой границы, даже воображаемой. Донхек кусает его между шеей и плечом, царапает лопатки, собирается умереть. Почему? Красивым. ; Марковой любви к Донхеку предшествует молчание утонувшей в ночи комнаты, когда Марк пытается уснуть, отодвинувшись как можно дальше на тесной кровати, и тайком под одеялом сжав в руке четки, которые он до этого достал из кармана брошенной на пол сутаны. Донхек, отвернувшись, смотрит в окно, его шея повсеместно расчерчена алеющими метками, которые Марк наставил случайно, не умея, не стараясь. Они не разговаривают. У Донхека плохой день – сегодня не получилось умереть. У Марка день самый лучший – сегодня получилось воскреснуть.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.