Нас разделила зима

И ей было весело. Весело, наблюдать как его тёмные локоны, мягко, словно мать гладит сына, трепал зимний морозный ветер. Как его белая, будто только что выпавший снег кожа краснеет, точно рябина, яркая сочная. И его глаза. Глаза, которые она ненавидела, которыми жила, горели словно солнце, ясным январским днём. Словно лёд голубые, но парадоксально, до смешного теплые. А у неё в голове лишь один вопрос крутится, что ты забыл на Слизерине? Мальчишка полукровка, от которого мороз по коже, но не от страха, нет, лишь от призрения, гладко скрываемого обожанием, в которое он свято, глупо верит. Том Марволо Реддл не входил в её планы, но всё ещё был интересен ей. Под ногами хрустит блестящий на солнце снег, от скрипа которого ей не хочется улыбаться, только от всепоглощающей, жестокой власти над сердцем мальчишки шестикурсника, невинно обхватывающего длинными пальцами её руку. И она знает, что он зависим. Потому что всё к чему она прикоснётся будет умирать. Мучительно, долго. Но будет верить в то, что расцветает как подснежник на том самом снегу, что она уже запятнала грязными ботинками. Так умрёт и он, а будет верить, что цветёт. Красные от холода губы трескаются в, казалось бы, ласковой улыбке, но разве влюбленный мальчик заметит, что за мнимой нежностью скрывается зверь? Кошмар надевал на себя одежды сокровенной мечты. Том бы не заметил. Она шипит, почти по-змеиному растягивая буквы в слова, слова в предложения, а он смотрит глазами-омутами, в которых тонуть бы, да только она не потонет. Она уже давно увязла в болоте. Не в его глазах. Верь мне Томми, верь… И он верит. Словно безумец, на последнем издыхании, нуждающийся в вере в то, что непременно спасёт, оттолкнёт от пропасти к безопасности твёрдой почвы, так и он, верит, задыхаясь в этой иллюзии. Я сделаю тебя великим. Но надо ли? Она вознесла себя на вершину, пав так низко. Он ей только для потехи, пока у него на лбу не выступит холодный предсмертный пот, пока пальцы рук не задрожат, пока ненавистные омуты не высохнут. Он ведь даже не часть её планов, но ей всё же… интересно? Он дрожит толи от холода, толи непризнанного ужаса на ровне с обожанием, которого она добивалась от жалкого сиротки непростительно долго. Сломленное сердце, закрытое от любых невзгод, было заперто годами, а теперь, когда желанный ключик в её умелых руках, соблазн разрушить очередную мелкую преграду на пути так велик. Было бы желание, а оно есть. Иди ко мне Том. Том идёт, но как будто бы неохотно. Словно невиновный поднимается на виселицу. А она палач, исполнитель приговора, ждёт и не торопится. Он уже в капкане обещаний. Не хочешь идти ко мне Томми? Так я подойду к тебе, мне не трудно. Может спрячешься мальчик? Пока ещё не поздно. Пока ты не запятнал душу окончательно. Или пока она у тебя ещё есть, не расколотая, целая. Голос почти нежно раздаётся в голове Слизеринца, и он чувствует, как выворачивает его наизнанку, вырывает остатки человечности, и Том уже не уверен, реален ли ангел перед ним, зимним январским днём. Но я не чудовище. Пытается возразить, а голос, от которого у него горела грудь, теперь смеётся без улыбки. Без нежности. Только с превосходством. С жаждой силы. Жаждой крови. Его крови. Так стань им. Не просьба, даже не приказ. Приговор. Умный мальчик понимает. Понимает слишком много для своего возраста. Слишком много для никому не нужного сироты, для забитого шестикурсника старой волшебной школы. Ты бы спасся, обойдя факультет змей стороной. Но у тебя нет выбора, как и власти над собой. У него словно забирают способность дышать. Как забрали семью, дом, а сейчас медленно, мучительно медленно, забирают жизнь. Жизнь, которая могла быть другой, светлой, наполненной теплотой, заменяя её на холод и тьму. Оставляя его в одиночестве, снова. Том тянется вперёд, протягивая руку к идеальному созданию, грёзы о котором туманили рассудок, сводили с ума, а мечта снова коснуться, ощутить её тепло стало необходимо, чтобы продержаться хоть ещё мгновение с бьющимся сердцем, заполняет мысли. Но не было тепла, как и не было плоти, и Том почти верит, что перед ним привидение, слишком реальное, непрозрачное, и всего пару минут назад осязаемое. Единственное любящее его создание. Так ему казалось, так ему хотелось. Его рука, белая, дрожащая теперь не от холода, пронзила насквозь, там, где должно быть сердце. Она не двигается, а Том как обожжённый отдергивает руку. Нет Том, я здесь. Перед тобой. Он умоляет что бы это было правдой, вспоминая молитвы что читали в приюте, беззвучно, одними лишь губами шепчет, но она не уходит. Потому что не ангел перед ним, и не злой дух, лишь его собственный разум. Его больные фантазии, его сокровенные мечты. И ты всегда знал это Томми. Всегда знал. Он чувствует, как кровь в жилах покрывается инеем, а морозный зимний воздух становится невыносимо тяжёлым. Ты так хотел, чтобы тебя любили, но знаешь, что никто и никогда не полюбит. Кроме тебя самого, кроме меня. Стань тем, кем должен Том. Он поднимает глаза смотря на, казалось бы, ангела, который был не большим, чем его уродливое, извращённое сознание. Чудовище под маской мечты, которое он создал сам. Он и сам не осознает, как слова скатываются с языка, хотя Том даже не до конца понимает, вслух были брошены эти слова, или всё ещё, лишь в его голове. Могу я прикоснуться к тебе? Она издаёт смешок, но тем не менее подходит ближе, сравнявшись с ним, заглядывая прямо в глаза, соглашаясь на последнее желание. Как ты хочешь прикоснуться ко мне Томми? Спрашивает, хотя уже знает, нежно накрыв его щёку рукой, внезапно тёплой, ощутимо нежной, настоящей. Поцелуй меня так, как будто любишь. Она смеётся, запрокидывая голову назад, но выполняет просьбу, притягивая его к себе за затылок, зарываясь пальцами шёлковые локоны, смахивая растаявшие снежинки. Целует так, словно если отстранится мир вокруг обратится в прах, но нет в этом танце любви как бы Тому не хотелось, а в голове звучит издевательский голосок, до неузнаваемости искажённый, будто желающий растоптать до конца его надежды. А чего ты хотел? Я всего лишь мысль. Твоя мысль, так откуда мне знать о любви, если ты ни дня не любил! Она толкает его от себя, разочарованного, сломленного, и знает, он уже потерял себя, потерял окончательно. Вырывая из кармана мантии потрёпанный дневник, бросает прямо в снег, больше ни слова не говоря, но слова были не нужны. Умный мальчик сам понял. На развалинах Хогвартса, на запятнанной смертями невинных душ земле, обезображенный искажённый как и его душа старик, забывший давно своё данное при рождении матерью имя, но создавший себе новое, такое же как и его сердце темное, стоял держа в руке непослушную бузинную палочку, а перед ним как и тогда, пятьдесят лет назад, стоит ангел, прекрасный внешне, с насквозь прогнившей душой. Его душой. Я здесь Том, я всегда была здесь. Он идёт босиком, с окровавленными ступнями, протягивая истерзанную годами и проклятием крестражей руку, а она не двигается с места, совсем как в тот день, когда сдался, когда согласился стать чудовищем. Она стоит и улыбается, почти с теплотой, обманчивой, но даже спустя столько лет желанной. — Могу я прикоснуться у тебе? И на этот раз спрашивает в слух, а она уже не смеётся. Лишь сдержанно кивает, с усталой полусонной улыбкой. — Как ты хочешь прикоснуться ко мне милорд? — Ты знаешь ответ. И она исполняет, опять без любви, но и она уже не нужна. Нас разделила зима Том, в тот день, ты для себя всё решил сам…