За что?

— Нет, не надо, пожалуйста…       Удар. Ещё удар. На этот раз он пришёлся прямо в живот. — У-умоляю, прекрати… — Чё ты сказал? — П-прекрати… — Громче, я не слышу! — П-прошу… — Чего-о-о?       Я онемел. Я лишился дара речи. Не потому, что я был напуган, хотя это и было так. А потому, что я просто физически не мог говорить. Мне было больно. Очень. Малейшее движение приносило мне адскую боль. — Чего же ты молчишь?       Взгляд устремлён в сторону. Руки и ноги врозь. Во рту знакомый привкус металла. Струйки горячей жидкости стекали по лицу, рукам и спине. Глаза залились пеленой крови, лишив меня возможности видеть. Тошнит. — Сука, чего ты молчишь?!       Новый удар пришёлся по лицу. Я начал громко кашлять, давясь кровью, хлынувшей изо рта. Кажется, белая простыня кровати уже превратилась в бордовую. И её хозяина всё устраивало.       Я перевёл взгляд наверх. Прищурившись от боли и завесы крови, я попытался разглядеть что-либо. Расплывчатое очертание его лица всего в десяти сантиметрах от моего. Захотелось отвернуться. Вот только сил уже не было. Тошнит. — Эй, чмошник? Ты говорить разучился? Или ты смеешь мне перечить?       Я легонько мотнул головой сначала в одну сторону, а потом в другую. На большее я был не способен. — Оу-у, малышу Нику просто больно? Неужели я перестарался? Тебе плохо? Ох, мне так жаль!       Взгляд прояснился, но сейчас это было последнее, чего я хотел. Дьявольская ухмылка этого жестокого человека бросилась в глаза. Отведя свой взгляд чуть наверх, я встретился им с его глазами. Зелёные изумруды сейчас больше напоминали плесень. В них читалась злоба. Беспричинная, бессмысленная. Но такая жестокая. Тошнит. — За что? — еле прохрипел я. — Чё? — За что ты… т-так со мной? — А тебя это волнует? Тебе что-то не нравится?! — М-мне больно… Мне нужна срочная медицинская помощь, возможно операция или… — Ты правда считаешь, что мне есть до этого дело? Да мне плевать. Плевал я на тебя и твои чувства. Ты никто. Ничтожество. Тряпка. — Но п-почему именно я? За что я?!       Слёзы. Такие солёные и противные. Фу. Тошнит. Теперь от самого себя.       Он схватил меня за подбородок. Его ладони потные и горячие. Он зашептал мне прямо в лицо. Снова тошнит. — Потому что я люблю тебя, ебанашка. — А я ненавижу тебя, Милохин. Ненавижу, ублюдок!       Он вдруг разозлился. Он был настолько зол, что венки выступили на его лице и руках, в глазах были готовы полопаться капилляры, а дыхание участилось. Он вдруг резко схватил меня за горло. Воздух перестал поступать в лёгкие, и я начал задыхаться. — Закрой свой рот. Мне похуй на твоё мнение. И на тебя, кстати, тоже. Заебал.       Он наконец отпустил моё горло. Я стал усиленно пожирать воздух. К горлу подступила рвота, но я проглотил её, вытерпев боль.       Милохин вдруг резко притянул меня к себе и втянул в поцелуй. Не страстный, не нежный, не желанный. Он не вызывал положительных чувств и эмоций. Не распускал бабочек в животе. Не заставлял хотеть остановить время, и продлить его надолго. Он был жестоким и противным. Резким, напористым и неприятным. Лживым, ненастоящим. Хотелось закрыть лицо руками, вырваться, убежать, исчезнуть. Прекратить.       Но Милохин прекратил его сам. Затем слез с меня, наконец перестав давить мне на левую ляшку. А потом скрылся за дверью. Ничего не сказав, не посмотрев на меня, не попытавшись что-нибудь сделать. Просто ушёл. И это было худшее, что он мог сделать.       Я лежу на кровати. Уже не такой белой, как потолок и стены. Уже не такой мягкой, как когда-то. Уже не клонящей в сон. Но я не могу с неё встать. Я просто лежу, смотря в потолок, и слушаю тиканье часов, висящих на стене, отсчитывая секунды до своего конца…