Drug

Ему не хочется это признавать, да и звучит это так по подростковому, так могла бы сказать его дочь, наверное. Но это чувство - сраный наркотик. Отвратительного качества, тот, от которого каждый раз так хреново, но слезть уже не получается. Он рушит твою семью, твою жизнь, медленно убивает, но отказаться от него ты не можешь, потому что тогда получится, что ты остался без единственного, что ещё держало тебя в этом мире. И имя ему - Джон. Осознание этого пришло далеко не сразу. Наверное, даже не после того, как его чуть не прикончил сумасшедший, искавший Джона. И не после всех его прощаний, когда он умирал и возвращался. Не после очередной безумной поездки. Осознание пришло после того, как развалилась его семья, мир сошел с ума, а подружка Джона потащила его в Глазго спасать этот самый мир. Потому, что он мог не ехать. Мог остаться в городе, мириться с Рене, работать, пока его не уволили, или мир не развалился окончательно, и продолжать тихо ненавидеть Джона Константина за то, что тот разрушил его жизнь. Но он поехал, черт знает почему, и только приличия и необходимость спасения мира удержали его от того, чтобы выбить жалкие остатки душонки из Джона. Если они в нем конечно оставались. А потом заклинание, защищавшее его от смертельно сильной эмпатии спало на пару секунд, и он почувствовал боль и одиночество, безотчетный ужас, и примесь благодарности за физическую боль, отвлекающую от переживания того, что все, кого он любит или мертвы, или ненавидят его. Всё быстро вернулось на свои места, но ненавидеть Джона больше не хотелось. Хотелось вытащить всю боль и тьму изнутри, и дать ей развеяться по ветру, но кто он такой, чтобы лечить чужую душу. Единственное, что может хотя бы снять вину за часть этой боли это извинения. И едва он чувствует мягкий отклик на свои слова становится понятно - это то, ради чего он терпит все проблемы с Джоном. Это не чувство, по крайней мере, не здоровое. Это чертов наркотик. Но как же он хорош, когда сквозь беспечное равнодушие пробиваются благодарность и любовь.