Asteroidea

Мальбонте снова не спал. А во сне нуждался крайне остро — не столько ради физического, сколько ментального отдыха; даже божественным существам требовалась перезагрузка ума, чтобы на утро мыслить чище. Но Мальбонте не мог. Он отослал Ости ещё в самом начале, когда почувствовал, что начинается. Она не должна была увидеть его скрюченным, уткнувшимся в собственные колени, едва сдерживающегося, чтобы не издать нечеловеческий вопль. У Мальбонте дико болела голова. Снова. Боль появилась давно, но он поначалу думал, что это — лишь последствия ритуала, и физической оболочке нужно просто привыкнуть к обновлённому разуму. Но привыкание не происходило. Приступы настигали его в неподходящие моменты, искажали зрение, делали глаза чувствительными к свету. Начинались с каждым разом всё внезапнее. Длились дольше. Отступали не бесследно. Мальбонте, как стратегу и полководцу, это мешало. Никому не захочется чувствовать себя слабым после долгожданного возвращения полной силы. А потом появилась она. Девушка, которую он узнал и не узнал одновременно. Прикосновение к плечу в миг гнева помнилось естественным и чистым, как материнская колыбельная. Но всё иное, что было связано с ней, вызывало лишь неопределённость и двоякость. Она помогла сбежать. Благодарность. Он никогда раньше не видел её. Отчуждение. Её смех всколыхивает нежные чувства. Восхищение. Эти чувства — не его, ему всё навязали. Злость. Её глаза он мог бы нарисовать по памяти. Его тихая гавань. Да откуда она о нём столько знает, чёрт возьми?! Он впервые её видит! Ярость. Словно ему под гипнозом навязали ощущать что-то, глядя на неё, и он ощущал, но это было не родное ему. Самое родное в этом мире. Когда они спорили, чувство двойственности не утихало. Он одинаково сильно злился как на сравнение с Бонтом, который, конечно же, не он, так и на отрицание своей связи с ним, ведь Бонт — это он и есть. Какая-то далёкая часть Мальбонте пыталась прорваться с ярким флагом и криком: «Заметь меня! Я всё ещё тут! Меня рано хоронить!» А потом он перестал спать. Потому что сны стали площадкой для конкуренции за подсознание. Огонь и свет представали напротив, иногда разговаривая, иногда молча сгущая напряжённость вокруг себя. Беловолосый мальчик и пламенный элементаль притягивались друг к другу, как магнитом, но неизменно оставались на одном и том же расстоянии, никогда не ближе. В чём-то похожие. А в чём-то — каждый со своей историей, написанными слишком разными почерками, чтобы сшиться в одну книгу и читаться на одном дыхании. Оборванные предложения больше не продолжали друг друга. Астероидеи, или, в более привычной формулировке, морские звёзды, имеют занятную особенность. Если разрубить такую на две части, через какое-то время из каждой половинки восстановятся полноценные особи. Ничто в них не выдаст причинённой когда-то травмы. Ничто не натолкнёт на мысль о том, что когда-то они были единым целым. Безусловно, восстановленные морские звёзды несопоставимы. Края раны сойдутся лишь в течении короткого периода времени после раздела. Но чем дольше половинки материнской астероидеи живут после травмы, тем меньше вероятность успешного соединения их заново, да так, чтобы краешек к краешку, даже если это сделает талантливейший хирург. Пять лет наполовину ангел, наполовину демон. Три тысячи лет астероидея. Ведь с того момента, как Мальбонте разделили на Маля и Бонта, каждая из половинок начала жить своей жизнью с абсолютно разными моральными векторами. Каждая из половинок ступила на путь собственной социализации. Оба чистые листы, один — слепяще белый, второй — непроглядно чёрный, они начали писать на этих листах свои биографии с нуля, каждый — свою. Маль помнил своих родителей, а Бонта этой роскоши лишили. Маль наблюдал, как они жили, старели, умирали, и сохранил в своей памяти короткое резюме их земного пути, сотканное, как лоскутное одеяло, из минутных отрывков всех лет. По несколько минут из каждого года. Всё, что мог рассмотреть через мрак адских темниц. В памяти Маля жили их улыбки и слёзы. А Бонт их не помнил. Но зато Бонт знал девушку, которая говорила с ним через зеркало. Ринулась спасать из башни, не зная толком, кто он, прятала в заброшенной часовне, носила еду и вела беседы о мире, которого он никогда не видел. Малю эта девушка была совершенно чужой. Малю было три тысячи собственных лет. Бонту было собственных двадцать. Большую часть своего существования он спал, а когда пробудился, то и понятия не имел, что где-то глубоко под землёй у его тёмного собрата уже составлен план по триумфальному возвращению и мести. Маль был древним и по-своему мудрым, а Бонт смотрел на мир глазами младенца и открывал его для себя впервые. Не понимая, почему взаперти. Не помня, как сюда попал и кем был до длительного сна. Но в безусловной готовности распахнуть свои объятия для Вселенной, всех её прелестей и несовершенств. Маль копил свою ярость намного дольше, чем в Бонте расцветала любовь. Всё, что у него было, всё, что его формировало, состояло из одной лишь многовековой озлобленности, обиды и чувства отверженности. Один в холодной камере. Среди преступников и грешников, хоть он и не видел их — в Цитадели ходатайствовали об изолированной камере в тупиковом крыле Адских темниц. Боль одиночества не компенсировалась книгами про далёкие земли, каждый раз уникальными красками неба в рассвет и закат, тайными собеседниками в золотой раме зеркала. А у Бонта — компенсировалась. И это было всем тем, что у него было. Всем, что его формировало. Бонту было не менее тоскливо в башне, но он жил надеждами. Вырваться и увидеть мир, который обязательно его примет. Надежда была и у Маля. Вырваться и уничтожить мир, который его не принял. Негативные и позитивные эмоции не эквивалентны по своей силе и уравниваются только на определённой ступени развития. Любовь может стать величайшим из чувств, свернуть горы, победить драконов и внутренних демонов, вырастить крылья. Но она так медленно растёт! Гормоны, отвечающие за счастье, такие сложные. Яркий дофамин, стимулирующий добиваться желаемого, крайне нестойкий. Крепкий окситоцин, формирующий долгосрочную привязанность, нарастает очень неспешно. Эмоции, идущие следом за светлым мальчиком Бонтом, не успели окрепнуть за период его бодрствования настолько, чтобы подавить адреналиново-кортизоловую трёхтысячелетнюю бурю Маля. Гормоны мгновенного реагирования и мобилизации. Бурлящая вода уничтожит бабочек в животе. Только если бабочек будет очень, очень много, в разы больше объёма воды, некоторым из них выпадет шанс. У тех, кто окажется в середине и кого благородные собратья закроют живым щитом. Вот только у Бонта оказалось недостаточно бабочек, тогда как Маль принёс с собой кипящий океан. Неудивительно, что в новом теле именно он одержал верх, оказал влияние на внешность возрождённого Мальбонте и подарил ему свою мотивацию. Открыл ему свои методы достижения цели. Однако не стоило недооценивать бабочек — пусть они проиграли по силе и количеству, не смогли пронести свои ценности в первый вагон локомотива, позволили ненависти взять верх, всё же они таили в себе большой потенциал светлых чувств. Потенциал, который препятствовал полному доминированию идеологии Маля. Мальбонте не уставал повторять, что Бонт — неполноценная личность, снедаемый злобой, что эта неполноценная личность разрывала его голову. Неполноценная личность имела свои воспоминания, к которым что-то чувствовала, и притащила на карту целей свои дурацкие мечты, которые Мальбонте не ощущал своими. Как бы ни хотел. Неполноценная личность желала иного, чем вписал в свою стратегию Маль, давным-давно, во тьме и одиночестве, сидя на сырых камнях камеры, пусть в остальной части Ада царила жара. Маль не смог поглотить Бонта. Бонт не смог отторгнуть Маля. Две личности слишком долго жили друг без друга, чтобы при встрече идеально сложиться в пазл, словно и не было у каждого из них своего собственного пути. И от этого страдал тот, кто звал себя Мальбонте, хотя настоящий Мальбонте от рождения прожил всего семь лет. Мальбонте — больше не имя. Мальбонте — это арена. При каждом столкновении с объектами прошлого он ощущал в себе противоречивость своих реакций. Одновременно родная душа и незнакомка, опознаваемая лишь по прикосновению. Жестокий соучастник в преступлении и милый человек, приносящий по субботам интересные книги. Страстная любовница, сама надменность с врагами, и воплощение старательности и командного духа в небе над школой во время чемпионата по Крылоборству. Мальбонте знал очень многих с разных сторон, но это не дополняло картину до комплексной, а только ещё больше путало карты. Всё это можно было бы стерпеть, если бы метафизическая борьба сознаний не выливалась во вполне физиологическое отображение. При каждой неоднозначной реакции мозг штурмовали диаметрально противоположные группы нейромедиаторов. Росло внутричерепное давление. Боль с каждым разом становилась всё невыносимее, а её предвестники — всё многограннее, от мерцания мириад звёзд перед глазами до затхлого запаха кладбищенской земли. Потом виски словно пронизывали стальными шурупами, к горлу подкатывала тошнота, становились ватными и непослушными ноги. Нередко из носа или ушей шла кровь. Всё чаще Мальбонте обнаруживал на подушке её следы — даже в межприступный период. Всё чаще вынужден был отсылать советников прямо посреди заседания, не вдаваясь в объяснения. Всё чаще ловил себя на нарастающей внутри тревоге, отправляясь на публичное выступление или облаву — не накроет ли его прямо посреди улицы, в окружении десятков соратников и последователей? Не разрастутся ли приступы в потерю сознания? Он боялся этого и хотел одновременно, ведь в минуты наибольшей боли закрадывалось предательское и непростительно слабое желание просто выключить свет и позволить тем силам, что внутри него не могли между собой разобраться, сделали это без его участия. В любом случае верх одержит кто-то, кто был когда-то им. Когда-то был. Но кем стал? Глядя в зеркало, он всё больше сомневался, снова ли перед ним тот человек, которого он потерял после разделения. В кого мог бы вырасти маленький мальчик с двухцветными крыльями, взрослей он не по отдельности? Именно потому Мальбонте и разбил все зеркала в лагере. Не мог больше выносить того, что не находит ответа на этот вопрос. Не мог видеть, как из отражения на него смотрит не он сам, а кто-то из двоих. Две неполноценные личности пытались вытеснить друг друга вместо того, чтобы сложиться в одну полноценную. И только в самый тёмный час перед рассветом Мальбонте находил в себе смелость признать, что на самом деле полноценными являлись именно эти две.