Тебя нельзя любить

Я смотрю, затаив дыхание. Луч самого большого софита освещает твою ломкую, хрупкую фигурку, одиноко стоящую на сцене. Слева на меня пялится какая-то женщина, чей возраст можно с большой натяжкой определить, как бальзаковский, с неодобрением оглядывая мои татуировки и поджимая тонкие губы. Бормочет себе что-то под нос, мол, как таких только в театр пускают и подобные этому высказывания, вроде «это на всю жизнь» и «зачем так себя уродовать». Я бы послала её и, возможно, даже вступила бы в полемику, но не хочу отрывать от тебя взгляда. Ты читаешь монолог, стоя на коленях, сложив руки в молитвенном жесте и поднимаешь свои нежные глаза вверх. Воплощение изящества в чистом виде. Твой голос завораживает. Низкий, с небольшой хрипотцой, ты все ещё периодически проглатываешь «р», но я думаю, что это заметно только мне, и это греет. Вроде маленького секрета. Впрочем, с этой «р» у меня личные счёты ещё с юности. Я улавливаю лёгкую дрожь твоего голоса. Это черт-его-знает-какое-по-счету выступление, а ты все так же волнуешься. Но все же сейчас ты совсем не та малышка, которой я тебя помню, Бэлла. Мы стали взрослыми, и нам уже не до тик-токов и диких тусовок, даже если молоды душой. Я шью одежду, искалывая кожу иглами, швейными и тату-машинок, ты выступаешь на сцене, в кровь стирая язык и разбавляя слюной смыслы и фразы, написанные не тобой, но для тебя. Но это выступление особенное для нас обеих. Если выражаться простым языком, про то, как из простой уличной девчонки сделать Леди.* Забавно, правда? Ты заканчиваешь, и зал рукоплещет тебе. И не мудрено, ведь ты играла себя. Изысканное камео Бэллы Кузнецовой. Все эти люди похожи на охапку мокрых, ярких конфетти, которые остаются на асфальте после больших праздников. Твои партаки по молодости на руках аккуратно скрадывали узкие рукава платья, которое подарила тебе я, сшив собственноручно. Ты стоишь, безмерно усталая, но безмерно счастливая. Я встаю, как и многие другие, и хлопаю, как и многие другие, но ты смотришь в глаза только мне, хотя где-то тут в зале твоя семья. Да, у тебя семья, а у меня — редкие встречи с друзьями и сигаретами и ещё более редкие, но такие желанные — встречи с тобой. Не представляю с собой кого-то, кроме тебя. Но тебя нельзя любить. Тебя нельзя любить, но я не могу не любить тебя. Служебный вход. Мы обе стоим под мигающей лампочкой, прикрученной над металлической серой дверью. Мы курим мои сигареты, и ты даже не кашляешь, глотая горький яд. — Я рада, что ты пришла, Кость, — ты выпускаешь струю дыма, смотря, как он причудливо рассеивается в свете лампы, проникая тонкими струйками под листки деревьев. — Я тоже, — лаконично отвечаю я. Но я бы в любом случае пришла бы на тебя посмотреть. — В роли Элизы ты была бесподобна. Я, кстати, очень рада, что пьеса закончила именно так... Рада, что ты не пошла за Хиггинса.* — Мне предлагали романтическую концовку, — улыбка уголками губ и опущенные пушистые ресницы, — но я отказалась. Мне нравится драма. Драмы и так много в жизни, не находишь? Но, наверное, тебе виднее. – И да, — тушишь окурок о бетонную стену и метким щелчком отправляешь в урну, — спасибо за похвалу. Я видела тебя зале, и это самое приятное. Смотрю на тебя, а в висках бешено стучат тысячи маленьких молоточков. Мы обе знаем, что произошло. Нужно ли остановиться сейчас? Между нами долгие годы дружбы, один поцелуй и редкие эфиры, мои и твои. На твоих — сотни тысяч поклонников, на моих тоже немало, но мы видим лишь друг друга. Да, конечно, безусловно нужно. Нет, конечно, абсолютно не нужно. Можем бросить монетку. Что за бред я несу? Я не смогу отказаться от тебя, но мне придётся. Я не могу тебе отказать, ты же знаешь. У тебя семья. Я ненавижу твою ебаную семью, потому что она крадет тебя у меня. Мы будто рвем на части тебя, такую податливую и мягкую, безжалостно рвем. Ты чувствуешь вину, будто тяжкий груз давит на плечи, что едва ли не хрустят от такой тяжести. Ты чувствуешь вину за то, что любишь меня, и за то, что я влюблена в тебя, но мы не виноваты. У тебя прекрасный муж и сын, все, как ты и мечтала. Ты настоящая Леди, выступаешь на сцене и сводишь с ума если не большую часть страны, то половину точно. Но когда мы целовались, в тот самый один-единственный раз, с тобой у этой самой служебной двери, в том же театре, где сидели внизу и ждали тебя твой любимый муж и маленький сын, ты была просто Бэллой, без всей этой мишуры, слащавой улыбки, нарядов, которые чертовски тебе идут, — но бледная, смыв грим, в драных джинсах, растрепанная и чуть растерянная, и будто бы вечно юная — ты красивая. Красивее даже, чем на сцене, на которой ты кажешься непривычно взрослой, но я иногда до сих пор называю тебя мелкой, хотя мы обе уже в том возрасте, когда нас нужно называть «женщина», и когда четыре года между нами — не такая уж большая разница. Тогда ты не думала о своей семье, ты целовала несдержанно, напористо, порабощающе, в промежутках лихорадочно шепча, что любишь меня, и покрывала горячими поцелуями шею и лицо. Я не виню тебя, да и ты не виновата — это правда. Ты привыкла брать все шишки на себя, но сейчас этот проступок мы делим на двоих. Господи, ебаный Боже, Бэлла, остановись, ну что ты творишь? Мне пришлось грубо тебя отстранить, хотя колени предательски подкосились. Я цеплялась за твои плечи пальцами, почти пронзая твою незамысловатую футболку, едва не вспарывая молочную плоть. Тебя и правда будто лихорадило, и я помню дрожь твоего тела, а может, меня тогда трясло? Я напомнила тебе, а заодно и себе, все причины, почему мы не можем быть вместе, и твои плечи с каждым словом опускались все ниже. Я готова была убить себя за каждое слово, что вылетало из моего рта, но я говорила и говорила. Нужно остановиться здесь, пока мы не сделали то, что нельзя поправить простым «забыли и все». Пока не совершили то, о чем потом пожалеем и возненавидим друг друга и самих себя. Остановись. Не останавливайся. Остановись, прошу тебя, а лучше останови меня. Если ты остановишься, я не знаю, что я сделаю. Иногда так хорошо, что ты не слышишь мои мысли. Но ты знаешь, что я права. Но невыносимо горько хорошо, что ты сегодня все-таки меня не целуешь. Я не уверена, что посмела бы тебя остановить. А сегодня... Сегодня ты шепчешь что-то о последнем дне, и я соглашаюсь. Твой голос дрожит — но нам надо перестать. Я не могу тебе отказать, ты же знаешь. Это моя маленькая слабость, да и этот последний день — тоже слабость, потому что отныне я решила все твёрдо, потому что после мне придётся тебе отказать. Ты собираешь вещи в простенький рюкзачок, пишешь мужу о встрече с подругой — это не ложь, и мне это нравится, — и мы сидим на одной из крыш, пьём вино и встречаем рассвет. Держимся за руки, поспешно проглоченное вино корябает мое горло. Ты мягко обводишь подушечками пальцев мои татуировки на лице, тягуче шепчешь на ушко всякие милости. Перед глазами стоят твои светлые ресницы, лишённые тяжести угольно-черной туши, золотистые, отросшие волны волос, завитые в тугие локоны на сцене, которые ты упорно забираешь в пучок в повседневной жизни, считая, что они тебе не идут. Твои партаки, не скрытые рукавами короткой футболочки. Твои острые, сахарные колени, светящиеся белизной через потёртости грубого денима. Без косметики и изящных платьев Леди ты кажешься очень маленькой. Такой, будто мы обе ещё подростки. Так бы было намного легче. Но я все ещё могу это представить. Это сегодня. Но завтра я вспомню, что мы не подростки, что у нас полярно разные жизни, что все это лихорадочный бред, хотя мне и нравится быть больной. Но завтра, умоляю тебя, не звони Завтра забудь, отпусти, уходи. Перестань выбивать для меня билеты на спектакли, брать трубку, проводить совместные эфиры, так смотреть на меня через весь зал, безошибочно находя мой взгяд, заставляющий вскипать твою кровь. Я все равно уйду. Я боюсь, что если ты будешь так смотреть, то я не смогу уйти. Нам пора перестать. Я тоже обещаю. Завтра, хорошо? Но сегодня наше время. Сегодня ещё не закончилось. Сегодня я ещё могу посмотреть спектакль.