Пред котильоном

Размах, с коим устраивались балы у Юсуповых, был темой для сплетен всего Петербурга, а среди приглашенных оказывалась добрая его половина. Исключением не стало и нынешнее торжество — Кондратий то и дело кивал, отвечал на рукопожатия, приветственно улыбался. Улыбка всегда выражала разное, за полчаса сменив сотню оттенков: от оценивающего интереса до заговорщицкой хитрецы, от радости узнавания до желания не узнать вовсе. Князь Трубецкой, сам того не ожидая, был удостоен лишь приподнятого краешка губ. Поэт, обычно говорливый настолько, что провоцировал заставить себя смолкнуть единственным способом — поцелуем, — не захотел поддержать беседы. Ускользнул, оставив Сергея с чувством недосказанности на языке. И пока Трубецкой подпирал собою колонну, втянутый в стандартный обмен любезностями, он танцевал полонез с Анной Бельской. Чрезвычайно, по всей видимости, учтивый, Кондратий не давал угаснуть румянцу на хорошеньком лице — оно сияло в восторге. Развлечь разговором даму Рылеев не отказался: князь наблюдал, как тот, отведя Бельскую к креслам и предложив искрящий фужер, задержался подле нее. В итоге откланялся — затем, чтобы через минуту-другую рассмеяться в компании офицеров. Мишель что-то вещал — артистично, с задором и бурной жестикуляцией, — чем изрядно веселил остальных. Но стоило Трубецкому подойти к ним, и байки о полковой жизни Кондратия занимать перестали; он вспомнил, что обещал Тевяшевой вальс. Пленив очередную красавицу галантнейшим обхождением, Рылеев присоединился к кружку деятелей искусства — вскоре внимание принадлежало ему. Выдал несколько шаржей, никого оными не оскорбив, чему Сергей подивился. За поэтом водилась дерзость; он держал наготове словцо, чья острота иных возмущала до багровения щек и нескрываемой злобы. Пару раз он становился причиной пересуд едва ли не бо́льших, чем Пушкин, а сегодня был подчеркнуто мил. Со всеми, за исключением князя, коего будто и не заметил. Но, принимая аплодисменты, Кондратий оправил платок весьма характерным жестом — Трубецкой ощутил, как розовеют скулы. Образы из совместных ночей он спешно прогнал, однако Рылееву его заминки хватило. Недосягаемый, дразняще-верткий, он терялся за колоннами и средь пышности платьев; являл себя, дабы снова исчезнуть. Каждый танец превращался в мучительное ожидание — досадой заканчивался перерыв. Сергей поклонился графине Лаваль, думая, кого пригласить после, и совершенно того не желая. Обрадовался: объявили мазурку. Мазурки Рылеев не любил, предпочитая ей сплетни за бокалом шампанского, и князь понадеялся использовать эту привычку. Кондратий и впрямь ныне был без партнерши; остановился в дверях, словно что-то или кого-то высматривая. Взгляды их встретились, и Трубецкому сделалось ясно: именно его искали вызывающе честные глаза и именно ему предназначалось увидеть, как поэт направляется к лестнице. Поспешить следом, извинившись пред Муравьевым-Апостолом, который звал пригубить вина вместе с товарищами; усилием воли не сорваться на бег. Выдохнуть, когда помпезность, шепотки, шелест юбок окажутся за спиной. Опустить ладонь на лакированные перила. И ступень за ступенью приблизиться. Рылеев позволил себя поймать у основания лестницы; под нею, величественной и широкой, находился уютно обставленный закуток. Шагнув в его сень, поцеловать себя тоже позволил. Пробормотал: — Не думал я, князь, что Вы столь легковозбудимы… О Ваш взор можно было обжечься! — и сокровенно понизил голос: — Я не против сгореть. Это признание, незатейливое и лаконичное, заменило тысячу объяснений — Сергей рассмеялся. Тихо, восхищенно и счастливо, с бархатной хрипотцой. А потом обнял Рылеева так, что не вывернуться, подтолкнул к стене — в темень, кою не достигал свет канделябра. Зарылся в пахнущие коричным десертом волосы и бедрами вжался невыносимо сладостно, откровенно. Поэт вздрогнул в объятии, ладный и стройный, выгибаясь, чтобы чужая грудь не загораживала ему обзор. Едва ли место, открытое с двух сторон и расположенное под многолюдным залом, можно было считать укромным. Застать их — разалевшихся, жадных до ласк, с блестящими пьяно глазами — труда б не составило: всего-то пройти две трети ступеней и посмотреть налево. Но Сергея это почти не трогало — стало совсем безразлично, когда губы его, спустившись от уха к шее, наткнулись на сатиновый платок. Он чуть не взвыл от досады и обожания; Кондратий понятливо отстранился, развязал. Кожа у него была невозможно белой и гладкой, и поцелуи он принимал охотно, сгребая пальцами кудри. Оголенными, к слову, пальцами: перчатки упали к ногам вслед за кремовой тканью. — Здесь воистину грандиозно, — на выдохе прошептал поэт. — Под одной только лестницей не каморка — целая комнатка! И точно для нас. — Вы болтливы, как всегда, не по делу, — с нежностью пожурил Трубецкой. — Отчего ж… Договорить не успел, прерванный бесцеремонной ладонью, накрывшей рот. Распахнул глаза не то испуганно, не то возмущенно — Сергей без слов извинился. Взглядом упросил помолчать. Наверху, у дверного проема, раздались женские голоса. Зазвенел смех, зашуршали подолы, что-то клацнуло — Трубецкой с Рылеевым обмерли. Взмолились, чтобы догадка их оказалась правдива и дальше зеркала на лестничной площадке — во весь рост, в резной позолоченной раме, — дамы не пошли. Те действительно застыли у него, должно быть, возвращая прическам опрятный вид и проверяя, не развязалась ли какая ленточка. Князь забыл о дыхании, пока они, обменявшись комплиментами, не удалились обратно в зал. Отпустил наконец Кондратия — тот кивнул восторженно-шало и умостил руку на его бедре. Сергей покачал головой: — С ума Вы меня, а то и в могилу сведете. — Ну-ну, полно Вам! Какой острый момент. Мечтал испытать. — И нарушить любые приличия, не говоря уж о правилах бала? — уточнил Трубецкой, ощутив, как юркие пальцы разобрались с лацбантом. Рылеев не нашел, что ответить, — или не захотел. Вместо этого припал к губам поцелуем, требовательным и влажным, и приспустил обоим белье. Суетливо залез в карман фрака — излюбленный цвет, где кофе меньше, чем молока, Сергею уже чуть не снился — и выудил оттуда флакончик. Не зная, стоит ли ему удивляться, князь безмолвно пронаблюдал за маслянистыми каплями, что полились в ладонь, за ловкостью при закручивании миниатюрной крышки. Через мгновенье сделалось не до того: Кондратий обхватил его — медленно, скользко. Прошелся вдоль со вниманием, уместным никак не в гостях, в опасении быть застанными кем и когда угодно. Сжал чувственно, с явным намеком, и вынудил посмотреть в глаза: — Прошу, снимите перчатки. Ваше тепло мне милей, да и мы сейчас не на бале. В его тоне твердь сочеталась с трогательной мольбой, в изломе бровей угадывалась непреклонность — Трубецкой подчинился. Одну за другой стянул зубами, не желая прерывать тактильный контакт, и понял, как истомился по его мягкости, когда обрамил лицо. Ничего больше не сумел: Рылеев вдруг извернулся, оказываясь к нему спиной и в оной же прогибаясь, белея упругостью ягодиц. — Нам желательно подоспеть к котильону, — заметил он. — Но… — Сергей недоговорил, беспомощный в части откровенных бесед. Кондратий обернулся через плечо: — Я готов, к чему томить нас обоих? — и вильнул бедрами столь призывно, столь дразняще и грациозно, что у князя не только вопросы — терпение кончилось. Не возникло желания притираться, подолгу обводить и надавливать, хоть о бережности он не забыл; проник одним слитным, плавным движением. Рылеев, издав полувздох-полувсхлип, подался навстречу. Опираясь о стену левой рукой, свободную князь разместил на плоском подрагивающем животе, разгоряченном под тканью. Огладил широко и щекотно, подбираясь к груди, дождался беззвучного стона — поэт всегда был здесь очень чувствителен. Он наверняка прикусил губу, чтобы после облизывать и жаловаться на ранки, напрашиваться на поцелуи. Было нечто щемяще-острое в том, что Кондратий молчал, даже дышать старался неслышно. Привычный к словоохотливости, от коей пылали кромки ушей и внизу все сводило, Трубецкой видел его провоцирующе открытым в этот момент. Податливым и пластичным, беззащитным намеренно. Изящность рук казалась теперь особенно тонкой, выделялся рисунок суставов и вен, и в напряженной белизне их читалось столько интимного, что сердце билось у горла. Сергей смотрел вниз, туда, где они соединялись друг с другом, сжимал пальцы на узком бедре и все старался приподнять фрак, обнажить поясницу. Красоты чужой, думал, не вынесет. Вскоре и впрямь не вынес. Задрожал на глубоких, мощных толчках, прикусил щеку изнутри — разве что руку сместил перед тем, как затихнуть. Рылеев под ним, отяжелевшим, напрягся — в иной обстановке непременно бы завозился, возмущаясь и хныча; князь довел его до пика почти рефлекторно. Гордый собой и считающий, видно, что свою часть перевыполнил, Кондратий двигаться не хотел. Обождал, пока Трубецкой приведет в порядок его костюм, завяжет платок и вручит перчатки; ухватился, повторив золотую кайму эполета, за подставленное плечо. С обмундированием князь справился быстро — через пару касаний губ и обещанье продолжить ушел наверх. Рылеев, весь в томных мечтах, задержался у зеркала; подвернул аккуратней манжеты, пока румянец не остыл, лишь едва-едва розовея. Остаток вечера он провел не в пример ленивей начала: покачивал в руке фужер да наблюдал, как меняет партнерш Трубецкой. Котильон, впрочем, танцевать и тому расхотелось. У дамы, приглашенной Сергеем, был слишком знакомый смех.