Слипница

Колдун обнаружил мертвую девочку в лесу. Словно маленькая птичка, сбитая стрелой в бессмысленном охотничьем азарте. Лежала на холодной земле и — холодела. Мутные глаза девочки — фарфоровой куколки с застывшей отрешенностью озирали сумрачную высь, где в лысых кронах кружило воронье. Девочка — ее звали Гретель — иногда навещала колдуна и щебетала всякие глупости. Приносила еду. Конфеты и самодельные пирожки. Заботилась. Однажды решила, что колдун занемог, и заставила пить противную вязкую горечь. А вот запивать давала душистым чаем с малиновым вареньем. Рядом с мертвой девочкой валялась раскрытая коробка с печеньем — переломанным, искрошенным; и лесные птицы бешено сражались за обладание каждой крошкой, не смущаясь присутствия колдуна. В спутанных локонах застряли ветки и листья. На висках и за ушами покрывалась коркой кровь: практически черная, густая, она засыхала. Рядом с головой лежал испачканный кровью камень. Порывы холодного ветра приподнимали подол прежде белоснежного, а теперь замызганного платья и обнажали молочные бедра, усыпанные темными пятнами. Как раз когда колдун заметил пятна, тут-то он и услышал шорох — кто-то бежал. Колдун спрятался за дерево. Прибежал мальчик. Запыхавшийся. С лопатой. Остановившись у трупа, некоторое время просто молча смотрел — словно, гоняя за лопатой, надеялся, что тело исчезнет, исчезнет, будто и не было ничего. Убийца. Колдун понял, что мальчик убил девочку. Ее брат Гензель. Его рубашка была в крови, и он пришел закапывать тело. Лопата врезалась в окоченевшую землю. Мальчик тяжело дышал, периодически вытирая пот рукой. Колдун ждал, прячась за большим деревом. Юный Гензель иногда прерывал бестолковое занятие, чтобы вытереть пот, и беспокойно оглядывался. Чуял. Мальчик чуял чужое присутствие, оно пугало его, но, вероятно, он уговаривал себя, что тут лишь птицы: птицы — и больше ничего. И снова брался за лопату — уже с усиленным рвением. Спешил закончить до наступления ночи, чтобы не заплутать по дороге домой. Колдун дождался, когда Гензель завершит грязное дело и закопает труп. Распрямившись и смахнув пот со лба, юноша оперся на лопату. Тяжело дыша, он оглядывал результат своих трудов — небольшой холмик свежей земли, — когда колдун тихо подкрался, поднял испачканный кровью камень и… …Заложник с трудом раскрывал веки. Мотая головой, он пытался найти точку фокусировки в окружающем тумане. Такой точкой оказался высокий белый торт, будто только что облитый кислотно-малиновым джемом, стекающим тягучими каплями. Гензель сглотнул. Он хотел бы съесть торт. Кусочек. Небольшой кусочек. Гензель не ел… Он, кажется, давно не ел. Даже не мог вспомнить когда. Казалось, желудок сжался и желудочный сок разъедает внутренности. Юноша облизнулся, сглотнул мгновенно изрядно выделившуюся слюну и потянул руку, чтобы схватить кусок, вот так, по-свински, даже не разрезая. Гензель уже представлял, как пальцы окунаются в нежную воздушную массу и зачерпывают целую горсть, и предвкушал, как притянет лакомство ко рту и вопьется зубами, как рецепторы впитают сладость. Но рука лишь слабо дернулась — да и всё. Гензель опустил мутноватый взгляд и увидел, что правая рука накрепко привязана к подлокотнику железного стула. Посмотрел влево — та же картина. Дернулся всем телом и понял, что ноги привязаны к ножкам стула, а туловище — к спинке. Он полностью и намертво был привязан к стулу. Но, на счастье, стул не был прикреплен к полу и двигался, если как следует дернуться корпусом. Гензель резко подался вперед, вставая на ступни, и потянул голову к белому торту. Уже почти дотянулся и почти вонзил зубы в воздушное блаженство, как некая сила рывком вернула обратно — стул с громким стуком опустился на все ножки. Раздосадованный Гензель с недовольством повернул голову. И обомлел. Из-за спины выходила мрачная, будто сопровождаемая черным туманом, фигура. — Блядь, — выругался Гензель тихо, но смачно. Он старательно фокусировал взгляд, постоянно моргая, так как сомневался в реальности увиденного. — Ну и урод… — пробормотал он, всё еще не веря, что перед ним не морок, а реальный человек, правда, с чертами монстра. Человек или монстр, представший перед Гензелем, был укутан в какое-то дурацкое черное платье — полы длинные, грязные и обшарпанные до дыр. Платье напоминало рясу. Но усомниться в человеческой сути мрачного существа заставляли странные — нечеловеческие, слишком резкие, гротескные — черты лица, а также ногти, похожие на черные когти. — Ох, дитя мое, — вроде бы сострадательно и даже по-матерински нежно проговорил недочеловек, протягивая ладонь и уверенно обхватывая когтями подбородок дернувшегося от ужаса Гензеля, но потом вдруг добавил жестко: — От урода слышу. — И, отпустив подбородок, слегка, но ощутимо хлестнул по щеке. Улыбнулся. — У тебя губы черные, — дрожа от недавнего прикосновения жутких когтей, вслух заметил Гензель и с надеждой поинтересовался: — Помада, что ли? — Помада? Это краска для женщин? Я кажусь тебе женщиной? Гензель чуть не хрюкнул. Кем-кем, а женщиной этот урод точно не выглядел, невзирая даже на платье и помаду. — А кто ты вообще? — вдруг опять непроизвольно озвучил мысли Гензель. — Ваши, деревенские, называют меня колдуном. — А, колдун! — вспомнил Гензель, обрадовавшись, что хоть что-то знакомое появилось во всей этой нереальности. — Так это ты? Колдун? Колдун поднял выразительную бровь — ненадолго, удивившись радости в голосе заложника. Но потом снова улыбнулся. Улыбка была теплой, да черные омуты глаз — холодными. Гензель содрогнулся, теряя воодушевление. — Развяжи меня, — попросил он с надеждой и верой в мягкую улыбку собеседника. — С чего бы? — Я… я хочу есть, — сглотнул Гензель и покосился на торт. Гензель посмотрел более ясным взором и увидел, что стол перед ним прямо-таки ломился от разнообразных сладостей. И торт был лишь малой толикой из всех разномастных и цветастых вкусностей. Если у Гензеля обильно выделялась слюна, когда он смотрел на один торт, то теперь во рту и желудке прошло целое цунами от увиденной поляны. — Я. Хочу. Есть, — сказал он, словно под гипнозом: яркие кислотные цвета будто бы кружились на столе, завораживая. — Хочу торт. Кусочек. И пирожное. Вон то. А еще вон тот пончик. А еще вон ту корзиночку из песочного теста с глазированными фруктами. И запить киселем — вон тем, тем и тем. Взгляд неустанно сглатывающего и облизывающегося Гензеля метался по столу. — А? Торт? Пирожные?.. Ты видишь здесь десерты? — задумался колдун. — Так ты любишь сладенькое? — понял он. — Ну прям как ребенок. Это хорошо. Я люблю детишек. Колдун потрепал Гензеля по макушке. В любой другой ситуации Гензель увернулся бы от поглаживаний, но сейчас он был загипнотизирован сладостями. Только они имели значение. Колдун с легкостью придвинул стул вместе с заложником поближе к столу. Взял большую ложку и, зачерпнув воздушную мякоть торта, протянул ко рту юноши. — Открой ротик. Гензель не задумываясь открыл рот и позволил покормить себя. — Молодец. Хороший мальчик. Вкусно? Гензель яростно закивал, ожидая добавки. И колдун не заставил себя ждать. Еще несколько раз он поднес ложку со сладкой мякотью торта. Гензель уплетал за обе щеки, но где-то на десятой порции по-настоящему распробовал блаженный вкус и удивился: — Там что… алкоголь? Алкогольная пропитка?.. Колдун удивился не меньше. — Хм. Скорее всего, черви яблок переели, вот и забродило маленько. — Что? Какие черви? — не понял Гензель, замерев перед очередной ложкой. — А? Никакие. Никакие. Кушай, кушай. — Колдун опять ласково потрепал макушку юноши свободной рукой. — Не бери в голову. Разве что через рот. Так колдун кормил его некоторое время тортом. Потом отложил ложку и подносил Гензелю пирожные, печенья, пончики. Юноша всё с удовольствием уплетал, уже не пугаясь когтистой руки и спокойно касаясь пальцев и когтей зубами, губами и даже языком. Колдун кормил и что-то бормотал под нос — юноша не вслушивался. Он ел — и было сладко и вкусно. — В рот кило печенья… Задница-слипница… — бормотал колдун и с восхищением смотрел, как мальчик слизывает с его пальцев остатки крема. Колдун задумчиво оглядел Гензеля, прежде чем потянуться за новой порцией, и скорбно вздохнул: — Эх, жаль, ты не поменьше. Был бы поменьше. Я люблю детишек. Раньше здесь много ходило. Небось, закончились. Жалко. Они были вкусные. Особенно бедрышки. Гензель всё еще не слушал причитания колдуна, но когда тот скормил ему мягкий пончик с розовой глазурью и воздушной начинкой из заварного крема, а потом провел пальцем по губам, зачерпывая остатки крема и протягивая, как бы предлагая слизать, юноша вдруг опомнился и отстранился. — Мне кажется, достаточно. Я вроде сыт. — Вроде? Колдун свободной рукой бесцеремонно потрогал живот юноши. Тот было дернулся, да слишком крепко и прочно был связан. — М-м… Какой скромный мальчик. У тебя там полно места. Давай-ка еще чуть-чуть, — дружелюбно улыбался колдун, сверкая холодным блеском мрачных глаз, и настойчивей протянул остатки крема. — Ну только если чуть-чуть… — испуганно согласился очнувшийся от гипноза Гензель и съел еще несколько порций. Но так как живот уже побаливал от количества съеденного, а только что пережеванное просилось обратно, то Гензель скоро всё-таки вновь отстранился, отказываясь от протянутого пирожка. — Всё. Всё. Хватит. Теперь точно хватит. — Уже даже не очень приятно было смотреть на все эти десерты, которых, казалось, вообще не убавилось на ломящемся от еды столе. Колдун проигнорировал. — Открой ротик. — Всё, я больше не хочу, — неприязненно скривился Гензель. — За маму… — Я сирота, — быстро отрезал Гензель. — За бабушку, — не унимался колдун. — Отвали, — огрызнулся Гензель, которому настойчивость колдуна уже казалась неуместной назойливостью. — Я не хочу больше. — За… за сестричку? — вопросительно предложил колдун, слегка нагибаясь, чтобы заглянуть в глаза юноши и поймать взгляд. Гензель широко распахнул веки. Он с ужасом смотрел на усмехающегося колдуна. Нет, нет, нет… Гретель. Она мертва, и Гензель вспомнил об этом. Холодок пробежал по всему телу. Обрывчатыми кадрами воскрешались в памяти недавние события. Гретель, камень, лопата… Взрыв в голове — и вот Гензель сидит связанный здесь, перед лесным колдуном, к которому так любила наведываться сестра. Чертов колдун. Гензель же ненавидит его. Чертов колдун. И Гензель облизывал его мерзкие пальцы! Будто смахнув дурман, Гензель осознал всю ситуацию. Он стал вырываться и отчаянно отстраняться от колдуна, протягивающего очередную порцию отвратного приторного угощения. — Хватит меня кормить! Я больше не хочу! Всё! Хватит! — заорал Гензель. — Кормить? Я не кормлю. Я ебу тебя едой. И когда мне кончать — решаю только я, — насмешливо усмехнулся колдун. — А больше ты ничем ебать не можешь? — дерзко огрызнулся Гензель. Колдун приоткрыл рот и поднял брови. Ненадолго. Потом улыбнулся. А затем и вовсе захохотал, запрокидывая голову. Гензель терпеливо ждал. Отсмеявшись, колдун быстро стер и малейший призрак улыбки. — Мы продолжаем, — сказал он безэмоционально, вновь протягивая пирожок. — Открывай ротик. — Черта с два, урод. Ублюдок. Мудак. Урод. — Открывай пасть, — настойчиво потребовал колдун. — Пошел на хуй. Мудила. Колдун схватил свободной рукой подбородок юноши и принялся разжимать челюсти, другой рукой проталкивая внутрь пирожок. — Какой грязный ротик, — говорил он, с садистским удовольствием следя, как кривится рот жертвы, как та мычит и сопротивляется. — Какой противный маленький мальчик. Приложив усилие, колдун впихнул-таки мягкий пирожок с малиновой начинкой внутрь. Гензель давился, кляп из пирожка мешал дышать, поэтому юноша постарался проглотить, но так как уже буквально был сыт по горло, то стоило колдуну чуть-чуть ослабить натиск — как пережеванное розоватое тесто повалилось наружу. Смеясь, колдун быстро подхватил и продолжил заталкивать, приговаривая: — Еда входит-выходит… Входит-выходит… Выходит и-и-и!... Снова входит! Гензель отчаянно мычал между попытками жевать и глотать. Он хотел осыпать урода ругательствами, да рот был забит. В конце концов, когда ему удалось справиться с пирожком, сил на ругательства уже не осталось — началась икота. Колдун потянулся за новым пирожком. — Во времена моей юности мальчики и девочки умирали от голода. Они были готовы сделать что угодно ради еды. Нарушить любые запреты. Такое было время. Сейчас у вас полно еды. Холодильники ломятся от яств; от прилавков в магазинах пахнет тухлятиной. Но вы всё равно голодны, не так ли? Ты был голоден и съел Гретель. — Что?! Я не ел ее! — возмутившись, скривился Гензель. — Я… я просто трахнул ее! А она случайно ударилась о камень! Сама виновата! Я не виноват! — Да-да, — кивнул колдун, протягивая своему пленнику очередной пирожок. — Ротик. — Слышь, прекрати. Правда. Мне достаточно. Достаточно. Ты понял? Или ты… — Гензеля заткнули пирожком — и дальнейшие слова утратили разборчивость. Гензель, сражаясь с пирожком, с усилием проталкивая его внутрь, со злости и в жажде справедливости и хоть какого-то отмщения с силой укусил палец, вошедший в рот вместе с пирожком. Колдун резко отдернул руку. — Ах ты… — шипел он, махая поврежденным, пульсирующим и горящим от боли пальцем. — Маленький гаденыш. Уняв боль, колдун обхватил обе щеки юноши, старательно выплевывающего излишки пирожка, и растянул эти щечки в стороны. Морда мелкого паршивца выглядела комично. Когти врезались в нежную юношескую плоть, причиняя паршивцу боль. — Знаешь, что бывает с плохими мальчиками? Гензель что-то пробубнил, да неразборчиво. — Их наказывают, — ответил колдун сам и улыбнулся, играя с мягкими щечками, сжимая их, то растягивая, то отпуская. — Разве не потому мальчики становятся плохими и ведут себя плохо? Они жаждут наказания, а? Ты убил Гретель прямо под моим носом, чтобы я тебя наказал, не так ли? Гензель замычал, отчаянно мотая головой. — Да, да. И сейчас ты кусаешься, как мелкая гадкая крыса, чтобы я тебя наказал. И я сделаю это. Выбью твои маленькие крысиные зубки и продолжу пихать в тебя беспрепятственно. Колдун отпустил Гензеля и звонко ударил по щеке, прежде чем он даже успел открыть рот — чтобы еще раз подумал, что собирается выпустить из своей грязной пасти. — Без зубов мне жевать будет нечем, — злобно проговорил Гензель, очухавшись после игры с щеками и пощечины. Колдун, не сказав ни слова, отошел куда-то за стул, чтобы вскоре появиться с непонятной штуковиной в руке. — Видишь это? — спрашивал изверг, демонстрируя прибор с воронкой на одном конце и длинной трубкой на другом, с кожаными завязками. — Эта трубка проталкивается прямо в глотку, а в воронку наливается что-нибудь вкусненькое и тягучее. И зубы не нужны. Глаза Гензеля расширились от ужаса. — Ты урод. И псих. Какого хера это всё? Это из-за Гретель? — бесился Гензель и дергался в тщетной попытке освободиться. — Я, между прочим, тоже страдаю. Я не хотел ее убивать. Только трахнуть! Она взбесила меня, понимаешь? Она всем давала, только не мне. Так какого хера? Я страдал из-за нее! Она случайно умерла, я не убивал ее! Колдун схватил на ощупь какой-то кекс и заткнул им рот юноши. — Да заткнись ты. Разговорился шибко. Ешь давай, не до разговоров. Чтобы всё со стола съел. Гензель замычал в яростном протесте. Вынужденно проглотив часть кекса, часть выплюнув, заорал, пользуясь возможностью: — Ты сдурел? Тут целая поляна жратвы! Я сдохну, если съем! — Да ебал я тебя, уёбок, — огрызнулся колдун, подбирая очередную порцию. Гензель тяжело задышал, сдерживая ярость, и спросил наконец, пока была возможность: — А Гретель ты ебал, уёбок?! — Едой?.. — Елдой! — Нет, это она меня заебывала своей жратвой… Вечно что-то принесет, молча положит на стол. Улыбнется… — Ты ебал ее? — Потом всё это доедали птицы. Поэтому здесь так много птиц. Небось, улетят теперь… Говна поменьше будет. Надоело крышу чистить. — Ты ебал ее?!! Уёбок!! Ответь мне немедленно!.. Наконец выбрав эклер с шоколадной глазурью, колдун повернулся к юноше. — Пару раз. Пару раз, дружок, взяла в рот. Да и то — всего по чуть-чуть. — Чего?.. — не понимал Гензель. — По чуть-чуть? Это потому что у тебя маленький? — расхохотался он. — Стал бы я тебя едой трахать, будь у меня большой, согласись. Ха-ха. — Колдун даже не попытался улыбнуться. — Впрочем, твою лопату я тоже прихватил… Гензель перестал смеяться. — При чем здесь моя лопата?.. Ты убьешь меня? Убьешь, да? — Ты совсем тему не держишь, да? Колдун принялся запихивать эклер в неугомонный рот дергающегося и мычащего юноши. Растратив последнюю энергию на препирательства, Гензель как-то сник и вяло жевал впихнутые внутрь сладости. Вкус уже опротивел. Приторность вызывала раздражение рецепторов. Гензель подавлял рвотные позывы, потому что резонно опасался продолжения игры «Входит-выходит». Гензель съел еще немного — давясь. Распирало, пояс и ремень теснили живот. Дышалось с трудом. Колдун, внимательно наблюдающий за жертвой, наконец остановился и позволил передохну́ть. Протянул руку и нежно погладил вздувшийся живот юноши: провел кончиками пальцев от низа до пупка. Гензель напрягся. — Кого мы ждем: девочку или мальчика? — пошутил улыбающийся колдун. — Урод. У тебя зубы тоже черные, чтоб ты знал. И язык. — Мне всегда было интересно, сколько вместится в курочку? Сколько надо в нее впихнуть, чтобы она лопнула? И как она будет лопаться? Где у курочки самое уязвимое место? Где ее шовчики? — Ублюдок. Мудак. Ненавижу, — с трудом дыша, испачканным ртом проговаривал Гензель. — А сколько яблок надо запихать в пасть свиньи, чтоб ее тупое рыло треснуло? — На последних словах колдун ударил по стулу, заваливая вместе с обожравшейся и отяжелевшей ношей. — Подожди… А что свинья делает за столом? Стол — для людей. Место свиньи — в хлеву. Когда Гензель упал и ударился о пол, веревки и пояс сильнее вдавились в живот, и юношу вырвало. Он лежал лицом в своей же рвоте. Всё болело, перед глазами плыло, пока Гензель окончательно не потерял сознание… …И очнулся в хлеву. На четвереньках, абсолютно голый, руки и ноги были пристегнуты к деревянным устоям. И в рот врезался прозрачный шланг — трубка того дикого механизма для насильственного кормления. Протолкнув трубку глубоко внутрь, причинив тычками боль, колдун ремнями зафиксировал прибор на лице Гензеля. — Продолжим пиршество, дорогой мой гость, — проговорил колдун, зачерпнул половником из ведра жидковатую субстанцию, похожую то ли на перемолотую в блендере разномастную еду, то ли на… на полупереваренное содержимое желудка, и влил в воронку. Субстанция потекла по трубке прямо в недра Гензеля, еще сильнее расширяя внутренности. И глаза. Глаза Гензеля от этого тоже почему-то расширялись. Он пытался мычать и двигаться, но был слишком прочно связан. Половник за половником довольный колдун наполнял Гензеля. — Когда ты молчишь, ты гораздо приятнее, — похвалил он, нежно улыбаясь отчаянно мычащему юноше, из глаз которого текли слезы, а из уголков губ — слюни. Колдун протянул руку и погладил оголенный живот. — Растет, — удовлетворенно заключил колдун, двигая пальцами ниже и как бы ненароком касаясь основания детородного органа. Гензель дернулся от неожиданного прикосновения к интимной зоне. Реакция не укрылась от внимания колдуна. — Кстати, у самого-то маленький совсем, а бахвалился мне тут. Гензель багровел, что-то яростно мыча. Он с трудом сдерживался, покрываясь по́том от усилий, как вдруг потерял концентрацию — и рвотная масса выплеснулась из уголков губ, потекла по подбородку. Но большая часть оказалась в трубке, доползла до воронки и… покатилась обратно. Гензель заплакал. От распирающей изнутри боли, от отвращения и от жалости к себе. — Ну, ну, не стоит так расстраиваться, — пожалел улыбающийся колдун. — С кем не бывает. В следующий раз постарайся удержать в себе… Или ты из-за маленького? Гензель заныл. Колдун погладил его по голове, как домашнюю зверушку, а потом ободряюще похлопал по ягодицам, словно он корова, дающая молоко. — Это тоже не стоит слез. Маленький или большой — он тебе уже не пригодится. Залив еще одну порцию смеси в воронку, колдун наконец отложил половник и, взяв новый, немного другой, прибор с трубкой, скрылся из поля зрения Гензеля. А потом тот с диким ужасом осознал: что-то влезает в задний проход. Гензель замычал пуще прежнего, но никак не мог избавить анальное отверстие от вторжения. — Тсс… Совсем небольшая втулка. Расслабься — и сразу легко проскочит. Сразу легко, мальчик. Сразу легко будет. Но Гензель мычал всё яростней. Хотел бы он обложить урода матом, но не мог говорить членораздельно. Больно и чертовски… унизительно. Унизительно! Уродливый колдун что-то делал с анусом Гензеля, что-то… вставлял туда. Хотелось зареветь навзрыд. Гензеля затрясло, он будто бы завибрировал: от страха, холода, ужаса, стыда, сдерживаемых слез, сдерживаемой рвоты, напряжения внутри, в животе… Всё слилось в клубок, всё причиняло дискомфорт. Желание материться быстро сменялось порывом молить, молить о пощаде. «Пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Отпустите меня! Я хочу уйти! Я хочу домой! Пожалуйста!» — кричал бы Гензель, но энергии хватало лишь на мотание головой и неразборчивое: — Нет, нет, нет… — Сквозь всхлипы. Колдун просунул втулку, невзирая на то, что Гензель не последовал совету расслабиться, а наоборот, напрягался еще сильней. Ну какой непослушный паршивец! Втулка, хотя и была небольшой, но расширялась. Полая внутри — с туннелем для шланга, — она распускала «лепестки» после введения, прочно обосновываясь в кишке и плотно закупоривая вход. Почувствовав расширение в анусе, Гензель взревел. Ягодицы сжались. Бедра задрожали. Слезы хлынули потоком. Нужно было убежать, отстраниться от того, что вставили сзади, но Гензель, связанный по рукам и ногам, не мог никуда деться. Бесполезно дергаясь, он только больнее делал: веревки впивались в кожу. Закончив закупоривать, колдун зачерпнул половником новую порцию и влил уже с другого конца жертвы — в механизм с поршнем, препятствующим вытеканию. Как бы паршивец ни пытался избавиться от влитого в кишечник — не получилось бы. И колдун с воодушевлением наполнял новый резервуар внутри человеческой скотинки. Вливал и вливал под заунывные стенания распухающего на глазах Гензеля. Тому всё трудней и трудней давалась какая-либо активность — он постепенно терял силы. Гензель потел, тяжело дышал через нос, сопя, и мычал, как корова в стойле. Живот надувался, словно воздушный шарик. Казалось, вот-вот лопнет. Сам же Гензель эмоционально, наоборот, сдувался. — Всё хорошо, — утешал довольный колдун. — Терпи, голубчик. — Когти поглаживали живот. Гензель судорожно всхлипнул: нос закладывало, и дышалось всё тяжелее. — Да, вот так... Вот так. Потоки густого месива текли внутрь, наполняя и наполняя. Гензель чувствовал течение жидкости в кишечнике: будто черви копошились. Учащались позывы организма избавиться от содержимого, но выход был плотно закрыт. Гензель стонал, содрогаясь от спазмов. Потел и краснел, изо всех сил напрягаясь, чтобы вытолкнуть затычку из ануса. Иногда казалось, что почти удавалось, Гензель тяжело и часто дышал, но уставал тужиться — и разочарованно гудел. — Расслабься, впусти в себя побольше, — говорил колдун, сосредоточенный на вливаниях. — У меня еще много. Еще много. Нехорошо, если останется. Нехорошо оставлять. Расслабься — и прими всё в себя. Голова, словно набитая ватой, кружилась. Гензель плохо соображал. Он устал. Он очень устал. И последовал за наставлениями. Размяк, вяло повиснув на веревках, натерших кожу до крови. Но боль отходила на второй план. На передний вышла ненормальная пульсация, пронизывающая все внутренности. Казалось, пульсировало всё, ритмично стуча в уши. Гензель чувствовал себя, словно на грани перед оргазмом. Будто всё тело вот-вот собиралось кончить — содрогнуться сразу всеми мышцами. Всеми. Колдун взял половник, зачерпнул побольше и налил в воронку. Глаза Гензеля закатились, горло проглатывало рефлекторно. Сам Гензель находился на рубеже между сознанием и небытием. Даже мычать прекратил. Лишь истекал по́том, слюной, соплями. — Молодец, молодец… — Слышал Гензель на периферии восприятия. Колдун поочередно вливал то спереди, то сзади, сменяя концы как можно быстрее. Всё, всё, всё, всё… — билось в голове у Гензеля. Он готовился взорваться. Лопнуть. Жуткая боль пронзила нутро, и Гензель, уже было обмякший и обессиливший, вдруг дернулся, весь напрягся и заорал во всю занятую глотку протяжное «а»… …Гензелю снился сон. Он гулял по чудесному лесу вокруг пряничного домика. Все цвета были яркими и насыщенными — как в детстве! На небе, прорываясь сквозь розовые облачка, замерла радуга. Всё было таким диковинным: сочно-зеленая трава, грибы всех цветов и размеров, причудливых форм, лакричные трубочки, леденцовые яблочки, карамельные лужицы, кисельные пеньки… И Гензель гулял с колдуном среди всего этого великолепия. Колдун обнимал его и улыбался черными губами. Гензель нежно поглаживал выпирающий живот. Гретель, они назовут ее Гретель, думал он.