Ожоги

Энн всегда была очарована своими запястьями, хотя бы потому, что они единственные были избавлены от проклятия веснушек. Девственно чистые, как холст, вот-вот готовый воплотить в себе шедевр. И как изящно бы смотрелось на них тончайшее кружево перчаток, достойное принцессы Корделии. В самых смелых мечтах ей виделся прекрасный рыцарь, трепетно касающийся губами проступающей сетки синих вен. Ведь от запястьев можно прийти сразу к душе, вы не знали? И Энн совсем не понимала, от чего же принято целовать лишь внешнюю сторону ладоней, этот жест казался таким отстраненным и ненастоящим. Никто еще ни разу не нашёл родственной души через внешнюю сторону ладони! А она мечтала её найти. Грезила об этом под тонким драным одеялом едва ли не чаще, чем о путешествиях. Но как это порой случается, у судьбы на Энн были совсем другие планы. Вечные мучительницы. Три такие же забытые всеми сироты склоняются над ней, как настоящие ведьмы со спутанными тёмными волосами, когтями на жилистых руках и ядовитым шёпотом: «Кто тебя такую полюбит?» Когда заигравшись со своей рыжей жертвой, они случайно толкают Энн прямо к кипящему котлу котельной, ей кажется, что она впервые в жизни по-настоящему познает боль. Отныне на запястьях два шрама от ожогов скрывают под собой синюю сетку вен. И это новое уродство её тела почти добивает Энн. Не то что кружево, даже грубые рабочие рукавицы не спрячут его. Родственная душа? У неё? Едва ли. «Кто тебя такую полюбит?» Руби смущённо прячет глаза в пол, пока вся компания во главе с Джози беззлобно хохочет над ней. На хорошеньких по-детски пухлых запястьях проступила чужая царапина. Конечно же Гиллис не сомневается в том, кто ей предназначен. Будь Энн на её месте, взяла бы у Коула самые яркие краски и криво и нечетко нарисовала на коже рассвет. Куда лучше, чем искать родственную душу по царапинам. Руби исподтишка пытается рассмотреть, что начертано на запястьях Гилберта, но те всегда скрыты под длинными рукавами рубашки. Запястья Энн спрятаны тоже, не хватало еще, что бы все увидели шрамы. Она и сама на них смотреть не может. Руби и Блайт? Идея кажется дикой. Сахарная фея и невозможный мальчишка, авантюрист и кисейная барышня, острая игра тёмных бровей и смущенные светлые ресницы. Энн не верит в родство их душ, уж слишком хорошо знает обоих. Гилберт Блайт. Её закадычный друг. Её заклятый враг. Её. Рыжеволосая и сама никогда не задумывалась, почему говоря о Гилберте, всегда начинает предложение с «мой». Но глупо воображать, что они могли бы принадлежать друг другу. Он птица свободного полёта, ему ничего не стоит сорваться в рискованное путешествие подальше от Эвонли. Энн хотела бы лететь следом, не из-за Блайта, конечно, просто она до смерти любит приключения, но крылья связаны. И когда их руки так легко переплетаются в танце, а глаза запутываются взглядами, когда голос строгой Рейчел Линд превращается в лучшую музыку для сердца, Энн на секунду мерещится, что под жёсткой тканью рубашки Гилберт прячет её ожоги. Но песня кончается. Руби кладёт Муди голову на плечо. И в нестройном топоте ног Энн слышится: «Глупая, кто тебя такую полюбит?». Солнце заливает поляну. Ярмарка в самом разгаре. Ширли-Катберт не верит своим глазам. Блайт и Винифред? Джентльмен и леди? Доктор и медсестра? Идея кажется правдивой. И теперь ожоги проступают прямо на душе, минуя запястья. Слово «мой» она мысленно аккуратно зачеркивает и натягивает рукава платья сильнее, так и не замечая, что руки Блайта по-прежнему спрятаны тоже. Болезнь всегда приходит неожиданно, переворачивая все с ног на голову, так что остаётся лишь беспомощно биться в вязкой темноте, тщетно пытаясь нащупать ногами дно. Блайт и смерть? Энн по-настоящему страшно. И душа её теперь — один сплошной ожог. Рыжеволосая бежит, не разбирая дороги, находя его совершенно обессиленным и застрявшим в бреду. Вини нет. Она бы предпочла не рисковать здоровьем, куда лучше беззвучно плакать в своей комнате, утирая прекрасные глазки шелковым платком. Но Энн здесь, падает на колени возле кровати, перехватывая чужую руку. Гилберт дрожит и несвязно бормочет. Энн не понятно кому обещает, что все будет хорошо, и не может сдержать глупых рыданий. Целует его сетку синих вен, спрятанную под общими ожогами. Гилберт и Энн? Это то, во что она хотела бы верить вечно.