I
(1)
Всё началось с Вано.У неё были светло-зелёные волосы и янтарно-оранжевые глаза. Она читала ему уроки, перебирая его длинные волосы, распутывая колтуны. Нежная кожа, грубые мозоли, уверенные движения; тихий голос, низкие интонации, искренняя забота; долг и привязанность, переплетённые красным, вместо зелёного. Она заботилась о нём, учила его и воспитывала.
Луффи сказал ждать им здесь. Ничего сложного, просто ждать, слиться с окружением, надеть другое кимоно, сменить имя, никогда не снимать бандану с головы или заменить её глупой треугольной шляпой, переждать. Дождаться капитана с резко отупевшим эро-коком, который решил, что побег поставит точку в их истории. Зоро всегда знал, что повар — существо особого склада ума, но чтоб настолько… чёртов идиот.— Шишоу, — произносит он, вдыхая горячий летний воздух. Детские ноги болтаются с выступа традиционного дома, пальцы выдирают торчащие нитки чужого кимоно, одна сандаля слетает с босой ноги. Шишоу издаёт тихий смешок, медленно выпутывая ветки и листья с его головы. — Может, просто обрезать? — молит он, устав сидеть на месте. Даже если это шишоу, прошло больше двух часов. Она гудит позади него, он чувствует это спиною, прижавшись к ней, и, забыв её слова, резко смотрит вверх. — Не смейся. — Я не смеюсь, — врёт она, улыбаясь; глаза искрятся весельем и осенними листьями; он ловит ранние морщины на молодом лице, и слышит едва уловимый перезвон трёх серьг, — лишь думаю, как объясню исчезновение символа процветания, — в голосе есть мрачное удовлетворение и затаённая злоба. Он мал, но не глуп. Он знает, когда шишоу недовольна, хоть и старается это скрывать. Её пальцы зарываются в распутанную левую часть его волос; зелёные-зелёные, длинные, что тяжело поднять голову после бани; точь-в-точь её. — Однажды, — и её голос похож на шёпот рассвета, — мы избавимся от них. И он знает, что шишоу говорит далеко не о его волосах.
Зоро плохо помнит Вано, всё сливается в одинаковые дороги и в одно лицо людей. Он не остаётся на одном месте надолго, тело говорит ему идти вперёд, без оглядки, рука сжимается на рукояти Вадо, почти никогда не отпуская; воздух солёный, рыбный, почти морской — не горный, не душный, не травяной. Зоро встречается взглядом с Робин, и узнаёт её не сразу; возможно, дело в маскировке, — мог бы решить кто-то более склонный к самообману, но не Зоро. В голове отбивают набаты шаги деревянных сандалей об камень; в голове тонут голоса людей, что он не видел больше десятилетия; в голове зелёные волосы и предназначение. Зоро не совсем понимает, как он оказался в порту. Но ловит себя на мысли о прыжке в воду и побеге вплавь. Он так уже делал. Луффи, где ты?Шишоу улыбалась ему часто и многообразно: от заботы и любви до снисхождения и наглой усмешки. Шишоу была одна из сильнейших в деревне и владела мечом, словно исполняла праздничный танец, приветствуя начало нового года и прощаясь с прошлым. Шишоу была живой, как им и полагается быть, хотя всегда ненавидела, когда он говорил эти слова. Но он не понимал — почему? Почему шишоу ненавидит то, кто они есть? — О, дитя, — протянула она, улыбаясь ему нежнее, чем когда-либо могла родная мать, — ты знаешь, что значат наши волосы и глаза? — он кивнул. Как он мог не знать? Все в деревне знали; каждый его заранее почитал и восхвалял; а его кровную семью благодарили и уважали. Они никогда ни в чём не нуждались, жили в достатке и благополучии. У шишоу морщины стали глубже, а глаза грустнее. — Наши волосы, — она садит его на колени, длинные концы переплетаются в причудливом узоре, — наши глаза, — лоб ко лбу, янтарь к янтарю, — наши тела и жизни, — руки на сердцах, удары ровные и громкие, — всё это принадлежит только нам. Твоя жизнь принадлежит только тебе. Мы сильны, потому, кто мы есть; потому, как наши глаза от солнца, а волосы от природы; потому, сколько нам отведено прожить. Мы — дети земли и солнца, принимающие их процветание и благословение. Не больше, не меньше. И это было самое странное, что он когда-либо слышал. Должно быть, шишоу где-то сильно ударилась, верно? Она не могла такого сказать. Слух играет с ним злую шутку. Они принадлежат деревне и людям. Они не могут жить для себя.
Увидеть Луффи — всё равно, что вынырнуть из океана, после месяца пребывания там. Луффи — свет и кислород; счастье и свобода; океан и приключения. Он ждал его, достаточно долго, чтобы быть готовым идти одному сражаться с Йонко, отсчитывая часы и минуты, вместо дней. Зрение Зоро тонет в красном, когда капитан бросается на него, но Зоро готов, всегда готов к внезапным объятиям капитана; и запоминает это; красный и синий, вместо зелёного и белого; чёрные волосы вместо зелёных; широкую зубастую улыбку, вместо прощальной, кричащих/шепчущих его имя:— Зоро.
— Зо-о-оро-о-о! — тянет Луффи, раскачиваясь, и Зоро почти падает, хлопая своего глупого капитана по позвоночнику. Луффи смеётся, прыгает, вертится, источает своим видом радость, чтобы остановиться на секунду, а потом резко приблизиться. — У тебя глаза оранжевые, — говорит капитан близко-близко, и Зоро видит отражение в чёрных зрачках. Где-то на фоне что-то кричит Нами, и появляются остальные, но Зоро… не бежит и не тонет; оранжевые глаза горят в темноте и выдают, они хотят забрать его, как забрали её; он обещал; он обещал ей, что… — Зоро? У Луффи голос соткан из вопроса и беспокойства, завязанные в узлы, как концы зелёных волос. У Луффи за спиной застывшие накама, уловившие что-то подозрительное, и внимательно следящие за ними, присматривающие и заботливые идиоты, какими они были всегда. У Луффи есть свои обещания и свои клятвы, которые Зоро не может разрушить своим отринутым прошлым. — Ничего, капитан, — он улыбается искренне, — я скучал.— Когда-нибудь ты найдёшь людей, что будут любить тебя, — рука на его щеке холодная и болезненно старческая, — я верю, что ты справишься лучше, чем я. Ты сильнее меня, ты сильнее всех нас. И ты закончишь это.
Это почти смешно, — думает Зоро, когда выплевывает кровь и находит в отражении седые волосы, с не-его, давно отринутым, переплавленным золотом в глазах. — Так гадко с твоей стороны лгать, шишоу, — дрожит в горле, когда Хаки Наблюдения отказывается пробуждаться.— Меня зовут Куина. — Зоро. Я вызываю тебя на бой!
Он знал на что шёл, оставаясь на этом острове. Знал, как близок к этому. Знал, как важно для Луффи, Торао, всех, выиграть этот бой, эту войну. И знал, что убегал слишком долго; дольше, чем кому-либо было доступно, дольше, чем кому-либо было позволено. Но он не мог проиграть этот бой. Даже если это будет его последний вздох. Даже если он не стал величайшим в мире фехтовальщиком. Даже если всё его тело предало его, Вадо вибрировал в руке, а голос Луффи казался подозрительно громким и таким далёким в его ушах.— Вступай в мою команду! — С чего бы? — Ты силён, и ты хороший человек.
Он знал, что его время вышло. В конце концов, ни один ребёнок земли и солнца в его деревне никогда не жил дольше двадцати. Не имели права.— Ты будешь жить, — он впервые видит слёзы шишоу, в его руках кинжал, который она заставляет его взять, — пожалуйста, Зоро, беги. Беги и не возвращайся, никогда, несмотря ни на что, — седые волосы касаются его лица, длинные белые рукава утирают влагу с его щёк, не принадлежавшую ему, старое лицо улыбается ему, отпечатываясь в его памяти навеки, он тонет в белом, — иначе этот остров убьёт тебя.
Шишоу была бы в нём так разочарована.(2)
Есть пять вещей, которые все знали о Зоро: он всегда терялся, вне зависимости от ситуации, времени суток, погоды, острова, временного промежутка, просто всегда и везде, живя в каком-то своём понимании мира и его передвижений; он любил выпить и поспать, он пил больше, чем ел Луффи, а спал крепче, чем любой остров стоит на своём месте, но несмотря на это мгновенно трезвел и просыпался, если на них надвигалась опасность; он чудовищно силён и ещё более чудовищно исцеляется, если кто-то спросит Чоппера, даже Луффи, будучи фруктовиком и «Ди» одновременно, не имел такого уровня выживаемости, как у их неофициального первого помощника, и именно он причина нервных срывов их врача, которому клешнями надо вытаскивать информацию от своего пациента, уверенного, что болезни — удел обычных людей; он верен и предан, до последнего вздоха и шага, до последнего слова и взгляда, он верен своему слову и своему капитану, верен команде и мечам, верен сам себе, никогда не отступающий и никогда не отказывающийся от своих слов; он предельно прост, без тайных планов, без умных ходов или долгосрочных стратегий, Зоро человек прямолинейный, даже если его прямая переполнена зигзагами и петлями. И поэтому все мугивары не могут передать словами тот ужас, когда присутствие Зоро исчезло. Будто провалилось в бездну, забрав у них Зоро прямо из-под носа, они не могут потерять кого-либо ещё, не могут дать кому-то убить одного из них, никогда, ни за что. И все отворачиваются от своих боёв: мугивары — в сторону упавшей фигуры; остальные — в чистую переполненную ярость, коей являлся Луффи. Ло не был идиотом, и знал, где ему стоит быть, когда он должен, и прекрасно знал, что им придётся проиграть эту битву, чтобы вытащить мечника отсюда. И, как только он добрался до него, опоздав перед большим оленем, то понял, что планы нужно будет более, чем просто пересмотреть, а кому-то придётся оттаскивать Мугивару с поля боя, потому его мечник почти мёртв. Бандана слетела с головы, белое переливается красным, чужое хаки едва тлеется, тело едва дышит, а сердце, будто нехотя, бьётся. Ло предполагает, что это последствие чьего-то Фрукта и почти начинает искать опасность глазами, но Чоппер рявкает на пациента, пытаясь привести того в чувство. Мечник не отвечает, плохой знак. Им надо уходить, срочно; двое врачей встречаются взглядами и согласованно кивают. — Нам надо уходить! — сообщает Ло, крепче сжимая нодачи. — Прикройте нас! — добавляет Чоппер, сжимая тело Зоро крепко и осторожно. Он слишком лёгкий, — понимает Чоппер с нарастающим ужасом, и уговаривает себя не думать о самом худшем. В их лучшем случае, Зоро раздазорил свои самые старые раны, которые, конечно же, не дал должным образом осмотреть. Чоппер старается быть оптимистом, даже если белый-вместо-зелёного не внушает ничего хорошего. Сложнее всего было забрать Луффи, которого только с третьего раза смогла утихомирить мысль, что они нужны Зоро. Особенно Луффи, все это знают; всем им нужен Луффи, чтобы залечить раны, которые могли гнить годами, которые они игнорировали и забывали. Но, когда они пришли, понадобилась только Робин, и огромное количество лекарств, которые надо вытащить с подлодки. На другом конце острова, куда отправили Санджи с капитаном. Остальными было приказано ждать. И они ждали. Два часа, вернулись Санджи и Луффи, запыхавшиеся, грязные и потрёпанные, но со всем необходимым. Пять часов, им сказали снова вернуться на подлодку, и вернулась Робин. Десять часов, Чоппер вышел мрачный и печальный, сказав, что в данный момент он бесполезен, зарыдав. Семнадцать часов, вышел бледный Торао с кругами под глазами, и дрожащими от усталости коленями. — Я стабилизировал его, — начинает Ло, и многие выдыхают, уже боясь худшего, не зная, что будут делать, если это худшее настанет. Что они будут делать, если Зоро умрёт? — Но он не приходит в себя, и, не думаю, что в ближайшее время придёт. У него полное, самое страшное, что я видел, истощение организма. Хуже, чем у тебя, Мугивара-я, после Маринфорда, — они не говорят об этом. Не то что бы Ло этого не знал, но это может дать им более полную картину. Ему нужно, чтобы Луффи понял эту информацию. Чоппер всхлипывает, шмыгая сопливым носом. — Это примерно в пять раз хуже, чем Триллер Барк, — дополняет он, чтобы остальные накама тоже приняли плачевность ситуации, потому что Чоппер ни за что бы не показал записи Ло об Луффи после Маринфорда. Он слишком бережёт свою накаму, чтобы описывать им подробности своего мини-сердечного приступа от первой страницы. Мугивары погрузились в молчание: Санджи жевал незажжённую сигарету, которые прихватил с собой; Нами прогоняла непрошенные слёзы, по привычке держась за Усоппа, который тоже был на грани истерики; Робин мрачно поджимала губы, вспоминая десятилетия опыта в сокрытии эмоций; Фрэнки растерянно открывал и закрывал рот, не зная, что и делать; Брук уставился в стену, теребя костяшками ткань на коленях; Джинбей молчаливо стоял у стены, следя за входом; Луффи уставился на бумажную раздвижную дверь, как на главное препятствие в своей жизни. Он резко встал, напугав Усоппа и Чоппера. — Мне нужно его увидеть, — пошёл вперёд Луффи, но перед ним сделал шаг в сторону Ло, перехватив за локоть, — уйди с дороги, Торао. У Луффи не было времени на игры и хитросплетения Ло — ему нужно увидеть Зоро. Ему нужно увидеть, что тот дышит, почувствовать, что его сердце бьётся, распространить хаки достаточно, чтобы дотянуться до Зоро. Ему нужен Зоро. И Торао не смеет стоять у него на пути, несмотря на то, что тоже накама. — Тебе не стоит его видеть, Мугивара-я, — говорит Ло без злобы, с сочувствием и предостережением. Как говорят с теми, кому надо опознать тела родных. Луффи не слышал этот тон со времён Серого Терминала. Чужие пальцы казались ледяными, такими же, когда Догра сообщил о смерти Сабо; когда он отпустил Эйса и все вокруг казались холодными, недостаточно горячими, чтобы быть пользователями Мера-Мера-но-Ми. Луффи стоит не дольше секунды или двух, прежде чем выдёргивает руку и идёт, громко открыв хрупкую дверь. Луффи уверяет себя, что готов ко всему; что наверняка видал и больше, что сам бывал в том ещё состоянии; что Зоро выкарабкается, как и всегда. Луффи смотрит на слои бинтов, сливающихся с болезненно светлой кожей, вместо загорелой; на торчащие кости и едва очерчиваемые мышцы, вместо привычной крепкой фигуры; на четыре капельницы с двумя-тремя пакетами на каждой, змеями уходящими в вены; на усталые тёмные, почти как у Торао, круги под глазами, сухие губы, потрескавшуюся кожу; на, самое неузнаваемое, седые волосы, намного белее, чем у дедушки — и застывает. Луффи не знает, когда оказался у кровати, когда присел так аккуратно, словно боялся, что Зоро сейчас исчезнет от лишнего движения, когда начал жадно поглощать глазами каждый чужой вдох и выдох, когда наступила ночь и когда он провёл рукой по чужим волосами — они Зоро, это Зоро, от него исходит присутствие Зоро, он всё также пахнет травой, как и Зоро. Это Зоро, Зоро, Зоро, Зоро, Зоро… Луффи не знает, когда вдруг начал плакать, когда боль вернулась в душу, распахнув двери, словно родная, напоминания об Эйсе, напоминая о том, как он был беспомощен, напоминая о том, что несмотря на все силы, опыт, знания, он даже не заметил, что Зоро плохо… Луффи не знает, когда наступило утро, а затем и семь последующих из них, но Зоро так и не проснулся.(3)
У шишоу лепестки яблони в волосах и оранжево-розовое ханьфу с чёрными лодочками. Она ест красно-жёлтое яблоко, утирая сок с уголка губ, и улыбается ему, кидая в его сторону одно из них. Она издаёт смешок, когда яблоко выпрыгивает из его маленьких рук и ударяет по лбу. Тогда он думает, что недолюбливает эту её часть. У шишоу молодое лицо и чистая кожа: без шрамов и веснушек; без гримма или масел. Она может говорить ему о своём мнении одним взглядом горящих глаз, вставая между ним и старейшинами: незаметно, едва ощутимо, поворотом бедра и естественным движением плеча; улыбаясь так фальшиво, так неправильно, но почему-то это замечает только он. Она учит его говорить, не речам и вежливым фразам, как другие учителя, а простонародные обиходы, быт, чтобы он мог сказать своей сестре «привет», не добавляя ничего лишнего, как вбивают палками другие. Тогда он думает, что это было лишним и скучным времяпровождением. У шишоу крепкая хватка на рукояти и нечеловеческая сила, когда она срезает горы; лезвие отражает бликами солнце, но он не щурит глаза, никогда не нужно было, ровно как и лес никогда не причинит ему вреда. Она говорит ему, что за пределами деревни есть целый мир, другие деревни, другие горы, другие люди и леса. Она рассказывает ему об океане: месте необъятном, голубом, бескрайнем и не принадлежавшим им. — Мы не принадлежим морю, — вплетала слова в его косы, убирая волосы, пока он считал ночных светлячков. — Мы не дети моря, кто бы, что не пытался тебе сказать. Оно прекрасно и красиво, но не для нас. В море нет земли, а солнце будет твоим врагом, а не защитником, — у шишоу пальцы скользят мимо только его прядей, она вплетает свои зелёные-зелёные волосы в его, не видя разницы. Он насчитал двадцать восемь светлячков у бумажного фонаря и девять у пруда. — А что будет, если я выйду в море? Звёзды на небе необычайно тусклые, оттого смех шишоу запоминается грустным. — Ты никогда не найдёшь дорогу назад, обречённый блуждать вечность.
СолнцеЧёрные волосы собраны в строгий пучок, чёлка щекочет нос, острые серые глаза анализируют на предмет важности, холодная усмешка скользит по тонким губам. — Ты ведь знаешь, что нам нельзя разговаривать, молодой господин? — Обучи меня.
…но она безумно хороша. И станет ещё лучше. Даже если спустя годы он сможет рассмеяться над этим в голос, стоя на ногах лишь благодаря Вадо, где-то в Вест-Блю, потому что дороги двигаются, а уже четвёртое море из четырёх считает, что женщины слабые. Это смешно. Невероятно смешно, и шишоу с оне-сан смеются вместе с ним в перезвоне трёх серьг, а Куина отдаётся эхом в спрятанном клинке. Смешно настолько, что он не может остановиться десять минут, а потом двинуться с места ещё часа два. Зоро вырос в месте, где женщины были сильнее мужчин. Где жриц чтили и желали больше, чем жрецов; где женщина с его волосами рождалась раз в десять, а то и двадцать поколений, и были сильнее мужчин в процветании в десятки раз; где женщины-воины встречались чаще, несмотря на то, что лишь четверть населения не была склонна к боевым искусствам. Остров, где от него ждали, что его кровь будет достаточно сильна, чтобы — в идеальном мире, как сквернословила шишоу — дать жрице наследницу с их волосами и глазами.— Как низко, — говорила ему шишоу, когда застукала его урок с одним из учителей, и он не понимал, как именно должен дать шишоу другого ребёнка. На мгновение он подумал, что взглядом можно убивать.
То сколько грязи он услышал о старейшинах никогда не покинет его ушей, что, на удивление, смогло пригодиться в портовых тавернах. Море всё ещё было странным, хотя он отплыл от сенсея пять лет назад, а если суммарно, то больше семи лет плаванья, он испытывал цингу, голод, обезвоживание, его желудок усваивал морскую воду, кожу усыпали ожоги, а рыба неплоха и сырой — море не раз пыталось убить его, но несмотря на это он был… благодарен. Море унесло его от дома, как можно дальше. Здесь даже никто не слышал не то, что о его доме, но даже о стране самураев. И всем было всё равно какого цвета его волосы (они считали их крашенными, но это другая история), и никто не усомнился в его происхождении. Дозорным было всё равно, что он с вражеской теории, носящий на голове ярый признак своей Родины. И всем всё равно. И это было потрясающе.— Меня зовут Монки Д. Луффи, и я стану Королём Пиратов!
А потом море стало его постоянной величиной, столкнув его с самым глупым капитаном на свете и тем, за кого он умрёт без задней мысли. Море принесло к другим людям, к накама, к приключениям, ведя к мечте и будущей смерти, потому что вероятность того, что Луффи пройдёт мимо его острова — нулевая. Море шумит под палубой и орошает солью его волосы, никому неизвестные, но странные даже на Гранд Лайне, люди не верят в его силы без использования Фрукта, а Чоппер непреклонен в том, что его телу недостаточно только сна для лечения. О, Зоро знает, что не бессмертен. Шишоу вскрыли туловище, вывалив органы, вжираясь в кровь и плоть, облизывая кости, пока он не мог пошевелиться, но он знает, он видел это в извиняющихся глазах и глухих словах, она ещё была жива. Быть детьми солнца и земли означает иметь странного для всего мира зелёного оттенка волосы и оранжевые глаза, что исчезнут, покинув дом. Быть детьми солнца и земли означает отдавать себя и свою жизнь другим, ради других, защищая и оберегая их, вне зависимости от их знания об этом. Быть детьми солнца и земли значит иметь невероятные физические данные и нечеловеческую продолжительность жизни. Если бы всё было хорошо, если бы остров не связал его с собой, если бы его жизнь не была отдана с момента его первого вздоха — он мог бы прожить и триста лет, будучи величайшим фехтовальщиком в мире. В перезвоне серьг шишоу цокает языком, пока соль въедается в кожу, а Луффи позади уверяет, что для лечения ему нужно только мясо — он сжимает кулаки и смотрит за борт, на якобы злое-злое море.— Это глупо, как море может заставить меня заблудиться? — решает он, когда их волосы перепутаны в край, в косах и судьбах, зеркально отражая янтарь глаз. — Согласна, — улыбается шишоу, касаясь его лба сухими губами. — Как будто это минус.
Ему девятнадцать, без шести месяцев двадцать, и в голове голос сестры мрачно отсчитывает дни, пока Куина держит руку в ответ с рукояти Вадо, а образ шишоу сменяется белым и красным.(4)
Зоро был хорошим наследником процветания, хорошим будущим жрецом, ровно настолько, чтобы желать деревне и её жителям счастья. Чтобы дать им его, потому что всё целиком и полностью, после шишоу, зависело от него и его сил. Зоро воспитывали с тем, что он должен делать для деревни, для её жителей, для их процветания, и только шишоу спрашивала, чего хочет он. Зоро был бы хорошим жрецом. Потому что ему не нужно было ничего в ответ. Никогда. Зоро жил для других. И это было то, от чего шишоу пыталась его отучить, как от вредной привычки. Потому что деревне нужно, чтобы они умерли за них, умерли ради них. И шишоу понимала, что Зоро именно это и сделает, без сомнений и страха. И хуже этого она не могла ничего представить.— Тебе стоит побеспокоиться о себе, — говорит ему Чоппер, задолго от дома, через годы и одно море, чуть ли не со слезами на глазах перебинтовывая его раны. — Не переживай за меня, — улыбается он, без слов о выпивке и сне, — мало что действительно может мне навредить. И это не значит, что он может признаться даже накама, кто он.
Впервые он встречает снег в Норт-Блю, куда его завёл плот, собранный из досок и чистой удачи. Море было холодным и пустым, острова безжизненными и одинокими, люди суровыми и опасными. Норт-Блю он запомнил по снегу, белому и такому необычному; замороженная вода, что мгновенно таяла на его коже; такой же белый, как волосы шишоу… Не думай. Ему семь, когда он познаёт лёд, снег и болезни. Норт-Блю падок на всякого рода заразу, вытекающую из холодов, ослабленного иммунитета и «проклятия с выше» ругаются, забредающие сюда моряки. Ему семь, когда он впервые в жизни чем-то заболевает с высыпанием на коже, диким зудом и язвами. Ему семь, когда он выходит из этого живым, будучи единственным, кто пошёл на поправку; его окружают трупы. И он бежит. Снова. Опасаясь, что кому-то не по нраву его выживание, как в Вано не по нраву его волосы… не думай. Наверное, лишь побывав там единожды, он смог узнать с первого взгляда, что кок и Ло оттуда. Ему восемь, когда он выбирается из холодного грубого моря в другое, тихое и спокойное, напоминающее ему дом. Отчего он никогда, даже десять лет спустя, не мог полностью расслабиться. Ист-Блю может казаться спокойным, но оно порождает монстров, между которыми никто почему-то не видит связи. (Робин задумчиво оглянулась на него, когда он об этом упомянул, будто впервые заметив это, но затем сразу же забыла — более он не пытался). Будучи ребёнком в бегах от собственных демонов и с нечеловеческой живучестью, можно попасть в разного рода ситуации. Коширо может поклясться, что два раза Куина почти убила Зоро в тренировочных боях. (Зоро знает, что это так; не будь он тем, кто есть, умер бы от внутреннего кровотечения уже раз сто). Сломанный позвоночник — это неприятно, но жить можно, а если поспать три дня, то даже можно встать и идти тренироваться. Поэтому Зоро никогда не мог понять, не мог принять, что Куина умерла падением с лестницы. Зоро, который однажды был близок к тому, чтобы сломать себе шею, убегая по домам в Вано, швыряя себя по всем проулкам, выворачивая конечности и вставляя суставы обратно в следующую секунду, чтобы бежать дальше, не мог понять. Никак. Куина научила его многому. Очень. Но главному его научила её смерть: люди хрупкие. И он помнил об этом, будучи охотником за головами, каждый раз раздражённо дёргаясь, когда его называли демоном — не его вина, что люди слабы настолько, что при небольшом усилии и правильном углом, он может оторвать кому-то конечность голыми руками! Но истинный фехтовальщик осознаёт силы свои и противника, по этой причине Михоук выбрал против него почти что зубочистку (хотя и не осознавал, что даже с Кокуто Йору именно убить Зоро у него получится не сразу). Поэтому, встретив Луффи, Зоро был почти счастлив, что хоть кто-то в этом море, в этом мире, может быть силён и стоек от природы. Люди имени «Ди» удивительны сами по себе. Зоро провёл с Луффи достаточно времени, чтобы видеть тех, кто даже не имел этого инициала в имени. Даже если это могут странные личности. Зоро всё никак не может поинтересоваться у Робин, есть ли вероятность того, что Багги, с его какой-то феноменальной склонностью к выживаемости, может быть одним из «Ди»? Ровно как и нахождение потерянных детей солнца и земли: Моне, что пережила эксперименты, чьи глаза заставляли его крепче сжимать рукояти и до боли сжать зубы; Кейми, которая создана для моря, от которого она порою инстинктивно сбегает; Куреха, что цветёт и пахнет, энергично разгуливая в короткой летней одежде и смеясь над холодом, как и над любыми болезнями — Зоро знает, что они, не полностью, разбавлено и косвенно, его крови. Они похожи; они одни из тех, чьи предки могли уйти, когда это было позволено; из тех, кто сбежал, как и он. Зоро не рискнул спросить наставницу Чоппера об этом, не видя ни капли узнавания или понимания в чужих чёрных глазах, что могло быть к лучшему тогда.— Я верю, что ты сможешь овладеть мечом, — говорит Ёми, с лёгкой ухмылкой кидая в его сторону катану в ножнах, весящую не менее ста килограмм. — Как-никак, один наш родственник был крайне искусен, хоть и труслив. — Правда? — он завязывает волосы в тугой хвост, сдувая чёлку, мечтая о тонкой заколке, как у шишоу. — Да, — Ёми смеётся, — кажется, четыре поколения назад он покинул остров. Твоё лицо чем-то похоже на него. — Не правда! — воскликнул он, не имея ни малейшего понятия, как тот выглядел.
Дом преследует его в людях, которых он никогда не встречал. У Рюмы чёрные волосы и серые глаза — ему приходится моргать дважды и мотать головой. Эта манера, походка, ухмылка… Он так похож на Ёми, что даже страшно. Но нет, у него белые, чёртовы белые, волосы и пустые глазницы. Хаки, которого он не знает, заставляет видеть образы, галлюцинации, работая на износ и утомляя сверхмеры. Если бы не обстоятельства, если бы не миллионы глупых причин драться, если бы не Шичибукай и пропавшая тень — он бы остановился, спросил бы, как было тогда, в его время, был ли он тем самым отступником, о которых не принято вспоминать, как он ушёл и зачем? Почему лишь Вано? Оно близко, слишком близко к дому. Они могли прийти, найти тебя и убить. Как ты можешь игнорировать их?— Возьми его, — говорит Ёми, у неё кровь стекает с правого бока, непрекращающе и неумолимо, а одна нога вывернута в неправильную сторону. Зелёное пересекается с красным, когда чужие руки снова касаются его щёк, без слёз и обещаний. — Разве твоя шишоу не сказала тебе бежать?
Он не может ничего на это ответить, пальцы свернулись вокруг сломанного кинжала, оставленного шишоу, приказавшей ему уходить, иначе его ждёт смерть хуже, чем у неё…
— Хей, посмотри на меня, — оне-сан уверенная и несомневающаяся, твёрдо стоящая на своём; её руки тянутся назад, сгребая его волосы в кучу, тянут и… резко становится легче. Голова кажется почти невесомой. — Так будет легче.
Зелёные волосы, тяжёлые, ненавистные и мешающее, покорно лежат вокруг них, концы кривого среза щекочут его шею, Ёми улыбается ему искренне, когда он коротко бросается вперёд, вцепившись в чужую тёмную одежду.
— Всё хорошо, — шепчет она ему, — у тебя всё будет хорошо.
Он знает, что за это её и её (их?) родителей казнят — он не может не сотрясаться от рыданий, который не позволял себя даже с шишоу.
Наверное, потому что ему и шишоу было суждено умереть.
(5)
— Знаешь, что значат эти серьги? — шишоу поднимает волосы с левой стороны, золотые длинные серёжки издают лёгкий звон. Он тяжело дышит, лежа на траве, побеждённый и измученный, шишоу заслоняет ему солнце, мир тонет в улыбках, янтаре и зелени. — Правило трёх «С», — продолжает она, прекрасно зная о его неосведомленности, у неё хитринки в глубине зрачков и поучительно-ласковый тон. — Стойкость, Сила и Сердце. Ты должен быть достаточно твёрд в своих убеждениях, силён телом и следуя зову сердца. Сердце воина не обманет. Возможно, это будет твой единственный шанс выйти живым из ситуации, над которой ты бессилен.
Кума — это то, с чем он не может справиться; Кума — это то, что действительного могло бы погубить всю их команду; Кума — это то, что могло убить его капитана и его накама. Зоро стоит, обливаясь кровью, сжимая клинки, скрежета зубами, он не может позволить себе упасть, он знает, что это тело способно на большее. У Кумы пустой взгляд и громогласный, почти механизированный, голос. Он готов сражаться, готов стоять столько, сколько надо, если чёртово тело будет, наконец, двигаться. — Проклятье… — ругается он, чувствуя себя, (белое на красном; в тишине оглушает чавканье; «это твоя судьба», — смеётся бог), также беспомощно, как и много-много лет назад.— А если сердце ведёт себя глупо? — он сдувает прилипшую мокрую чёлку, собирая всю грязь и пыль потной одеждой. Шишоу улыбается с ямочками в уголках губ. — Для этого и существуют серьги. Напоминать.
Ветер движет зелёные волосы, каменную пыль и серьги. Ему предлагают сделку, самую невыгодную, ужасную, очень напоминающую вкус цитрусовых в саду резиденции шишоу, которые он ненавидел — и он соглашается. Его жизнь на жизнь Луффи? Легко. Не самое невыгодное, что он получал; не самое страшное, что он испытывал; не самое плохое, что с ним могло быть (и может, может, может,— Ты странный, — говорит Куина, когда они занимаются чем-то кроме очередного боя; у неё в руках кухонный нож и овощи, у него тесак и разделка рыбы. — А? — агрессивно, почти наступая одним только голосом, ответил Зоро, до сих пор ёжась от холодов Норт-Блю. Там такие слова означали неприятности. — Это ещё почему? Куина хмыкает, нож рассекает воздух, морковь нарезается одинаковыми тонкими ломтиками. — Ты не даёшь отцу обработать раны, — кивает она в сторону посиневшего вывиха плеча от неудачного приземления на землю и ссадин на коленях. — Не переживай, — отмахивает он, далеко не впервые на её памяти, — они того не стоят. Куина отчего-то подумала, что даже если ему вскроют живот, вывалив половину органов — Зоро ответит также. Она поморщилась, отложив непрошенные неясные мысли. Даже Зоро не может быть таким безнадёжным идиотом.
В своей жизни Зоро сделал три самые эгоистичные вещи, за которые шишоу могла бы и гордиться, и желать его отодрать за уши. Во-первых, он сбежал, отринув всё, что знал; всё, чем жил и кем он был; сбежав так далеко, стирая ноги в крови, срезая волосы и измазав их густой смолой, прячась за океанами и неведомыми просторами; умирая от голода и переваривая морскую воду вместо питьевой. Для себя, только для себя и своей жизни, пустив в расход жизни Ёми и родителей, не оглядываясь и не вспоминая о доме. Он отказался когда-либо отращивать волосы вновь, каждый раз лихорадочно, почти параноидально хватаясь на ножницы, ножи или, если ничего нет, мечи. Он отказался от солнца в глазах, как называла их оттенок шишоу и улыбалась Ёми, за десятилетие так и не привыкнув к пустому-серому (однажды ему сказали, что его глаза светлые настолько, что кажутся слепыми; что же, он не может отрицать, что из зеркала на него хмуро оглядывается незнакомец.) Во-вторых, он бросил вызов Куине. Снова и снова. Снова, снова, снова, снова и снова. Три тысячи раз. Ни одной победы. Но он не отступал, никогда, ни на йоту не сомневаясь, что однажды преодолеет это препятствие. Пока Куина не сказала самую невыразимую глупость, что он слышал. Куина считала, что девочки слабее мальчиков, что он вырастит мужчиной и только поэтому победит её — ему стало смешно, он хотел рассмеяться, рассказать ей о шишоу, сильнейшей женщине в его жизни, если не в мире, о её навыках и о том страхе, что она могла вызвать в других одним взглядом, у шишоу белые волосы и старческие морщины, у шишоу слепые глаза и холодные руки, у шишоу слабый голос и кровь на вкус, как гниль, но воспоминания лишь злят его, и он просто говорит, что Куина глупая идиотка, незнающая о чём толкует. Есть обещание между ним, ночью, мечом и Куиной. Обещание, которое он несёт с той же преданностью и уверенностью, которой клялся деревне, забравшей себе жизни шишоу и его самого. Вадо греет руку и бок, голос Куины отражается в серьгах шишоу и смехом Ёми, и он лениво думает, что они поладят, где бы сейчас не находились. Шишоу присмотрит за Куиной, а Ёми расскажет ей какие-нибудь постыдные истории о нём. В этом Зоро уверен сильнее, чем в том факте, что мир движется, а не он бесцельно блуждает. В-третьих, Луффи. Он встретил Луффи и последовал за ним. Он делал то, в чём стал хорош и то, в чём был хорош всегда — жил для других. Приятное с полезным. Даже если никто это особо не замечал, а жертвенность Зоро всегда приписывали его преданности и привязанность к накама. Что было следствием, но не причиной, потому что Зоро всегда предан тем, кого выбрал, в минус себе.На Сабаоди у него горят лёгкие и расплывается зрение. Луффи впервые приказал им бежать, отступать, нагнать каждого через три дня. У размытого огромного пятна есть голос, знакомый и не сулящий ничего хорошего. — Не могу перестать восхищаться твоей преданность, — говорит Кума ровно и безэмоционально, Зоро чувствует, как колени предательски подгибаются от собственного веса. — И не менее удивлён твоей склонности к выживаемости. Зоро хочет огрызнуться, почти готов, но солнце яро печёт его загорелую кожу, а длинные зелёные волосы всегда на краю подсознания — он прикусывает язык до крови, кашляя ею. — Если бы ты мог отправиться в отпуск, где бы ты хотел оказаться? — спрашивают его, Зоро против воли улыбается. Такой нелепо-глупый вопрос. Хуже не придумаешь. Больше всего на свете он хотел… — К шишоу, — и Зоро плевать, что эта женщина мертва большую часть его жизни. Зоро может быть малодушно рад, что никто не понял его мимолётной слабости отправиться за своей наставницей.
(6)
Когда Зоро летит, то разум отзывается болью и кошмарами; ночь и сон — несовместимые понятия в его мироустройстве; без храпа накамы рядом и ощущения солнца под веками. Но он вырубается, раз или два, просыпаясь с мигренью, превосходящую боль от проколотого желудка; чертовски неудобно, и ужасно. Он ненавидит это. Когда Зоро открывает глаза, то видит нечто розовое и безумно мельтешащее. Перона — это шум, головная боль, призраки и триллион детских привычек, повязанных красным бантом в красивой упаковке. Зоро этого никогда не сможет понять, несмотря на то, кем является его капитан; возможно, это потому что у него самого не было детства, кто знает? Она очень активная и всем недовольная, от и до; а ещё невообразимо требовательная, умудряясь привыкнуть к истинному владельцу замка почти по щелчку пальцев. Когда Зоро видит Михоука, то разрывается между желанием схватиться за Вадо и вопросительно поднять бровь. В голове возникает фантастичный образ издевающегося медведеподобного Шичибукая, который сам себе что-то напридумывал, а теперь Зоро расхлёбывает. На мгновение он представляет себе встречу шишоу и сильнейшего в мире фехтовальщика… он не скрывает улыбки, догадываясь, что весь район из ближайших островов пришлось бы эвакуировать. — Я выгляжу смешным? — равнодушно интересуется Михоук, сидя за обеденным чопорно длинным столом. — Зависит от того, как ты ответишь, — Зоро давно не играл в эту игру, никогда не приходилось; среди накама ему достаточно было быть просто Зоро, защитой и другом, который пьёт и спит, а всё остальное доступное время тренируется. Ему давно не требовалось примерять на себе другие роли, и он был доволен этим. Но это не значит, что он когда-либо мог забыть всему, чем его учили и что он понял сам, блуждая по морям. — Диктуешь мне условия в моём же доме? — переспрашивает Шичибукай, Перона напротив смотрит на него, как на сумасшедшего, всем видом призывая заткнуться, пока их боих не прирезали. Зоро смотрит в жёлтые глаза, явно особенные, часть какого-то клана, особенность крови; в наклоне головы, опираясь подбородком на руку, звенят серьги. — Лишь задаю вопросы, — тишина угнетает, но Зоро находит в ней что-то знакомое, — но неужели величайшему фехтовальщику кто-то может приказывать? Не считая должностных обязанностей, конечно, — он чувствует, как его сканируют и переосмысливают. Зоро знает по какому льду ходит. — Впрочем, меня интересовало не это, — отступление не было по его части, но только в боях. Ох, Ёми может быть им так горда. Михоук молчаливо подаёт знак, что слушает его, Зоро едва не хмыкает — это было так просто. А сейчас всё зависит от реакции. — Посчитал бы ты женщину достойным соперником?Зоро смотрит, как Куина побеждает очередного путника, бросившего вызов додзё; он ловит в стороне тень сенсея, спокойного, но явно недовольного. Зоро давно научился читать явное неодобрения между строк и жестов. Зоро подходит, деревья путают путь, солнце по-прежнему с непривычки слепит глаза. У Коширо тонкие очки на переносице и несколько седых прядей среди чёрного, Зоро старается не передёргивать плечами. Однажды, обещает он себе, он больше не будет так плохо реагировать на седину. — Она победит, — говорит Зоро очевидное, когда сенсей замечает его. Он улыбается, по-отечески и снисходительно, как шишоу, когда он говорил что-то, чего она с ним не разделяла. У Зоро непонимание смешивается с раздражением. — Она сильная, перестаньте смотреть на неё так. — Как? — Коширо удивлён внезапной вспышкой, отвлёкшись от предсказуемого боя. Зоро не знает, как именно называется этот взгляд из пренебрежения, сочувствуя и жалости. Но он ужасен. — Так, будто она уже проиграла. После трёхтысячного боя, обещания и лестницы, он поймёт; после пяти лет скитаниям по морям и задавая вопросы, он поймёт; после того, как встретит подделку с лицом Куины и такими же сомнениями, он поймёт — глупые люди, смеющее называть себя воинами, не считают их достойными себя. И это глупо. Это их убьёт.
У Пероны выпала вилка из рук и широкие от удивления глаза, возможно, в перемешку с уважением; у Михоука взгляд наполнен едва заметным одобрением, смешанным с непониманием. — У тебя больше шансов выжить, чем я думал, — отвечает Шичибукай и Зоро, всё же хмыкает. Возможно, они и поладят.— У меня есть мечта, — он улыбается, как любой ребёнок четырёх лет, но тихо, чем громко, просит шишоу наклониться к нему, делясь этим знанием, как самой сокровенной тайной. — Я хочу…
Не думай об этом. Пот слетает со лба и рук от взмаха катаны в воздухе; горло саднит от сухости и дичайшего желания выпить саке, или ром, или виски, или самое дешёвое пойло, которое он сможет найти; дыхание сбивается с сотни на тысячи раз, солнце опускается и поднимается, разочарование гонит вперёд, а осень на почти пустом острове подгоняет болезни — они его не коснутся, он знает это — и он задыхается в чём-то похожем на гнев, боль, бессилие и страх — единое целое. Ноябрь отзванивал в его голове; серьги стучали в штиль, отсчитывая годы. Он знал, сколько ему отведено. Должно было быть. Наверное.Ему четыре или пять, напротив него старейшина смотрит укоризненно и строго качает головой, разочарованный в его способностях. — Молодой господин, у вас есть свой срок, не стоит его торопить, — у Зоро по виску течёт алая кровь, меня цвет зелёного кимоно и слипая длинные зелёные волосы. — У меня есть срок? — он щурится, на босых подошвах мозоли от потертой древесины, а спина горит от ударов, оставленных палкой. Она красная и очень нежная, но он старается держать её прямо. Кровь всё течёт и течёт, вдоль линии скул, щеки и подбородка, капая, падая вниз, от большего к малому, пока он не усвоит урок. Старейшина хмыкает куда-то в бороду, много-много морщин скрывают тёмные глаза, осенний воздух холодит открытые раны. — У всего есть срок, особенно в последние поколения, юный господин. Ваше процветание не продлится, также долго, как Морико-самы. Думаю, — он окидывает его фигуру взглядом, словно решая, сколько он продержится, — вам будет отведено двадцать лет, юный господин. Сухой лист прилипает к его виску, холод пробирается в горло, он смотрит прямо, никогда не опуская глаза, где-то вдалеке он слышит, как ходят и работают их жители. Двадцать лет — это достойный срок.
Двадцать лет — это ничто, когда его ждёт титул, накама и приключения. Зоро двадцать лет и он глуп, импульсивен и, самую малость, отчаян — он уверен, что слышит, как тяжело вздыхает шишоу на каждое его слово. Зоро бросает Михоуку вызов, зная, что не готов, и близко нет. Но ему исполнилось двадцать. Его время идёт на днях и часах, его волосы поседеют, а сила иссякнет, как и жизнь, стекая быстрее его крови из ран,— Зоро.
— Обещаю, — Вадо белый и чистый, крепкий и невероятный, в его руке выглядит так неправильно. Так не на своём месте. У него нет слёз, или сил на них, у него пустые глаза, нацеленные на море. — Я стану величайшим фехтовальщиком, — серьги с непривычки утяжеляют ухо и их звон отвлекает, успокаивает. — Ради нас обоих. Это клятва, Куина.
Его ошибка стоила ему глаза. И это действительно огромная ошибка, чтобы он мог быть необратимо ранен. Хотя, когда-то Зоро был уверен, что отрубив себе ступни, сможет их получить обратно. Что ж, теперь он уверен, что это невозможно, когда пустая глазница не обрастает внезапно новым глазом.— Я никогда с этого момента не буду побеждён! — кричит он в небо, слёзы застилают и без того размытое зрение. — Есть с этим проблемы, Король Пиратов?! Он слышит в ответ такое привычное: — Ши-ши-ши, — смеётся Луффи, где он ни был под этим же небом и в этом же море, — никаких нет. Он уверен, что его капитан улыбается, и жалеет, что не может увидеть эту улыбку.
До встречи с накама остался год и семь месяцев. Зоро двадцать лет, и он считает дни, которые у кого-то чудовищно нагло украл. Перона впервые молча перевязывает его раны, а Михоук уходит в винный погреб на пару дней, заперевшись от людей изнутри. Зоро двадцать лет и он обязан дожить до двадцати одного.— Пожалуйста, проживи свою жизнь, Зоро, — у шишоу улыбка ласковая и скорбящая. — За всех нас.
Перона — это много кто: товарищ по заточению, нянька, о которой никто не просил, громкая помеха, почти друг (не сестра, никогда не сестра,(7)
Зоро двадцать один, и он чувствует, как его грудь вздымается вверх и вниз, сердце отстукивает быстрый ритм, а море шумит за спиной, пока пара брызг касаются его рубахи и оголённой горячей шеи. Зоро считает секунды и травинки на земле, каждый мускул напряжён, словно земля разверзнется под ним, и он стоит на перепутье «бей или беги». Он не убегал от боя, кроме одного раза. Кроме самого начала, когда весь мир был длинным путём свободы и безопасности. Когда всё его существо требовало, чтобы между домом и ним были триллионы кубов морской воды, стен, островов и миль. Чем дальше, тем лучше.Вано был удивителен, в нём были люди, незнавшие его; люди в знакомых и незнакомых одеждах, с акцентом, который он никогда не слышал, и другим языком, похожим на его собственный. Он бродил и блуждал трижды по одним и тем же улицам, от острова его отделяли дни, от начала побега недели. Но они нашли его. Его волосы, его глаза — предают его. Он мажет их чёрной едкой смолой, пачкая руки и пряча их в длинных рукавах, он ловит шляпы и банданы с прилавков, не тормозя ни на мгновения, слыша недовольные крики вслед. Он чувствует, что они рядом; он видит знакомые лица и слышит «молодой господин!», затерявшееся в толпе и гоготе. И он бежит, никогда по-настоящему не останавливаясь; не зная, что нужно для выживания в море и сколько до другого острова. Течения несут его, два весла и маленькую лодку. Сердце отбивает усталый утомлённый ритм, солнце обжигает сухую кожу, а кости выпирают под одеждой, он пьёт морскую воду, вместо питьевой, и ненавидит бирюзовую воду, застывшую с вечным штилем. Ему кажется, что он видел огромных чудовищ, проплывающих мимо, и их всплески воды — единственное, что двигает его с мёртвой точки. Солнце опускалось и вставало больше ста двадцати семи раз, когда он достигает первого берега. Тогда он ещё не знал, что этот остров умирал; что люди не живут без еды столько, сколько удалось ему; что Калм Белт должен был сожрать его живьём. Возможно, он, как ему снисходительно объяснили едва живые взрослые, везунчик.
— Тебе надо меньше думать, — говорит Михоук, заглядывая к ним, прислонившись плечом к косяку двери, манерно потягивая вино. Перона над его ухом хмыкнула, явно соглашаясь с хозяином замка. Зоро им не ответил, прислушиваясь к чиканью ножниц в уверенных руках Пероны, чьи волосы были в новой сложной причёске. — Ты пришёл только за этим? — ровно ответил Зоро; короткие, едва заметные пряди падали на пол и сдувались сквозняком вперёд; длинные волосы вокруг него и Ёми, концы всё ещё кололи шею последующие часы и годы, между грядущей смертью и началом жизни. — Меньше, — произнесла Перона, ударив его кольцами ножниц по макушке. У неё недовольно-надутое лицо и твёрдый взгляд, когда он обернулся. Скрип дерева и топот сапог отвлекают, как звон серьг. — Вы опаздываете на ужин, — остаётся в воздухе. Аромат лаванды и чужая рука, тянущая его к выходу отвлекают, как вес Вадо на бедре.— Люди странные создания, Зоро, — шишоу касается его носа холодным кончиком пальца и он испытает желания его откусить, — иногда они говорят не словами, а поступками, — она гладит его по голове, нежно и тепло, — что ценят тебя.
Двадцать один год его жизни всё идёт между отсутствием выпивки, не-сестрой, что требует внимание и любит вешаться на него сверху, когда лень идти своим ходом, дрожащими пальцами без рукоятей под ними, Шичибукаем, что испытает его терпение на прочность своими далеко не столь остроумными шутками и однотипной стряпнёй, воскресшими ночными кошмарами с заглушёнными криками, одним глазом и календарём в его голове. Хаки Наблюдения улучшается медленно и неохотно, когда как Вооружение больше надо оттачивать, чем учиться с абсолютного нуля. Перона от скуки порою на стены готова лезть (он не может её винить) и она устраивает им ночёвку, при условии, что все они и без того живут в одном здании — Зоро готов проставить весь свой долг Нами, чтобы узнать каким чудом эта женщина смогла затащить к ним хмурого Михоука. Между маем и июлем, когда Шичибукай в своих речах стал совсем невыносим, они сбегают. Вернее, хотел уйти Зоро, один и тайком, может быть, с запиской для Пероны, но та сама запрыгнула к нему в шлюпку с картой в одной руке, зонтиком в другой и расчёской в зубах. Перона говорит, что была в шаге от кражи его «жертвы» за титул величайшего фехтовальщика и Зоро лениво думает, какая это была бы нелепая смерть, о чём он и сообщает. Конечно, они прибывают первыми из-за этого, и Тёмный Король по какой-то неизвестной им причине смеётся долго и громко, утирая слёзы с глаз, а хозяйка бара, Шакки, выглядит усталой и испытывающей стыд. Пока лёгкая улыбка не касается её лица, не появится озорной блеск в тёмных глазах, а дым не слетает с её губ вместе с не имеющими никакого смысла словами: — Рейли-сан, — и голос у неё певучий, сладкий, да так, что Перона рефлекторно отходит поближе к мечнику, прячась за чужой спиной, когда тёмные глаза останавливаются на них обоих, а внимание первого помощника Короля Пиратов возвращается к жене, — ты ведь понимаешь, что если Михоук их усыновил, — Зоро поперхнулся, а Перона вцепилась в его кимоно ногтями, — они приходятся нам внуками? И теперь смеётся Шакки, упиваясь их нелепыми выражениями лиц, всех троих.— Они не мои дети, — отпирался Михоук немного времени спустя, после просьбы матери заскочить и проведать её. Шакки только улыбалась, зачарованно ведя пальцами по розовым волосам, сплетённых в замысловатых узлах. — Я одобряю, — говорит со своего места Рейли, кивая сам себе. — Тут нечего одобрять! — повторяет Михоук, вспоминая почему избегал встреч с родителями.
Зоро дышит каждым мгновением новых встреч, от Френки, что пришёл к Санни, и кока, что мешал ему законно рыбачить, до Луффи, которого он был рад видеть целым, живым, радостным и улыбающимся. Пускай и на поле какой-то потасовки с пиратами, дозорными и пацифистами. Перона появляется вновь, ворча и причитая, что он заблудился, её волосы касаются его плеч, когда она зависает в воздухе над ним, а он отпирается от чужих наставлений. Она не сестра, хотя у него было непреодолимое желание пнуть эро-кока подальше от неё. Луффи где-то посередине побега, боя, улыбок и глупости, останавливается, смотря на них, как и всегда: проницательно и глубоко в суть вещей. То, что Зоро в нём ценил и опасался. Луффи улыбается неестественно широко только Пероне, хватая одной рукой своего мечника, другой своего кока, готовясь для их нелюбимого ужасного прыжка, и оставляет после себя: — Я позабочусь о нём! — говорит он ей, словно она была частью семьи кого-то из накама, и у Зоро нет времени возмутиться. Серьги звенят от инерции, Вадо греет бок, зелёные волосы по-прежнему коротки, а хаки ловит и запоминает каждое присутствие накамы.— Когда-нибудь ты найдёшь людей, что будут любить тебя.
Зоро двадцать один год, и он дышит. Зоро в окружении тех, за кого он отдаст жизнь без колебаний. Зоро улыбается и думает, что готов к тому, что впереди.(8)
Панк Хазард — это… холодно. Безумно холодно. Он не помнит, чтобы мёрз так с одного не очень гостеприимного и малообитаемого острова на самом севере Норт-Блю. Он до сих пор помнит чистейшее непонимание в голосе женщины, впустившей его: как, чёрт возьми, ты сюда попал? Что не иронично, Зоро всё ещё задаётся этим вопросом. И ему всё ещё не верят, что острова, дороги и дома двигаются. Очень странно было смотреть на кока в теле Нами, и на ведьму в теле Фрэнки, и что Луффи… у него кружится голова. Панк Хазард горит, он отрубил Моне голову для лучшего эффекта и, на всеобщий ужас невольных зрителей, отрубил всевозможные конечности. Его называют кровожадным, даже среди некоторых накама, но, он знает, они забудут об этом. Зелёные-зелёные волосы Моне тонут в крови, пустые оранжевые глаза устремлены в никуда, и Зоро напоминает себе дышать. Его кошмары по пути от замка Михоука до Дрессрозы — это постоянство, которое он скрывает в почти постоянных вахтах и куда более частым и долгим дневным сном. Его накама рядом, шумят и смеются, солнце согревает, и иногда Чоппер прилегает к его боку после обеда, а капитан нагло плюхается прямо на него, возомнив его, видимо, своей личной подушкой. Подбородок щекочут поля соломенной шляпы, и он фыркает в них, но недовольное бурчание отсутствует, значит, что Луффи уже уснул. Зоро ему может в этом завидовать. Сон без сновидений становится едва ли не праздником, когда Луффи заключает Альянс и чужой человек с неизвестными целями и мотивами плывёт с ними. Ло — это что-то на краешке глаза, что не даёт ему полностью расслабиться, сжимая одной рукой Вадо, другой разлёгшегося на нём Луффи; а ещё этот человек врач, который раньше остальных отмечает, что у него появляются круги под глазами, за что Зоро был близок к чисто детскому восклицанию указать, чья именно это вина; и этот человек мечник, с которым нельзя сразиться, что бесит втройне. Сами кошмары Зоро…Рот и горло Бога в крови, у него облик человека и демона, у него красные глаза и острые зубы, обрамляющее оскал, когда он ломает голыми пальцами кинжал, и хватает его за руку, подводя ближе… Ближе к шишоу. — Это твоё будущее, — смеётся Бог, наступая на тело и продавливая внутренности с треском сломанных ребёр и плоти. Рука роется там, внутри, хлюпая и булькая, пока не находит его, сердце. Он не должен был видеть этого, но он посмотрел в чужие глаза. Лицо шишоу старое, очень-очень старое, с кровавыми брызгами и струйками с уголков губ. И его взгляд встретился с её, полным агонии. — А теперь, — и его дёргают обратно, ещё до того, как до него дойдёт ужас того, что шишоу по-прежнему жива, без сердца в груди и с тем, как по её позвоночнику топчатся; у Бога её кровоточащее сердце в руке и кроваво-красные глаза с весельем и без жалости одновременно, — тебе стоит попробовать.
Он просыпается на своей вахте за день от Дрессрозы, он кусает пальцы, чтобы не кричать, он давится кровью (своей-своей-своей,
