Мой

Если бы хоть одно живое существо на свете могло знать эту тайну, то Дилюк непременно прикончил бы эту тварь в одно мгновение. Он хранил в душе, за крепким амбарным замком, страсть и тайное вожделение, влечение к брату, сжигающее его изнутри. Дотла. Он ходил из стороны в сторону в своём кабинете, игнорируя чётко различимые голоса снизу. В таверне было шумно, и этот шум помогал справиться с ненужными мыслями, занимающими голову так некстати. «Кэйа нашёл себе девушку», — прозвучало точно набатный колокол в голове. Неутешительные новости. Особенно, учитывая чувства Дилюка. Доселе чувства эти были загнаны в дальний уголок души, но теперь их требовалось загнать ещё глубже. — Чёрт, — прорычал хозяин таверны и ударил кулаком по столу. На смену ярости пришло облегчение. Он затянул резинку на волосах туже, поправил одежду и спустился вниз. И чёрт его дёрнул это сделать, потому что возле барной стойки стоял Кэйа, мило помахавший ему рукой. Дилюк натянул максимально равнодушную маску и лишь хмыкнул, зайдя за стойку. — Сегодня ты какой-то особенно угрюмый, — заявил рыцарь, устроив локти на гладкой поверхности. — Неужели завидуешь моему успеху у женщин? — Ничуть, — бросил хозяин таверны, принявшись сосредоточенно натирать стакан. — Если на тебя повелась какая-то служанка, то это не успех. — Я так и знал, что тебе завидно, — усмехнулся капитан. — Налей-ка мне чего-нибудь сладкого. Дилюк наполнил бокал самым сладким вином и с чересчур саркастичной ухмылкой произнёс: — Надеюсь, у тебя ничего не слипнется. Кэйа в ответ рассмеялся ещё громче, но ничего не ответил. Принял бокал из рук сводного брата и вернулся в шумную компанию сослуживцев. Вечер прошёл под знаком гнетущей ненависти в душе Дилюка. Он ненавидел себя за свои же чувства, за эту слабость и ревность, ненавидел Кэйю за его мерзопакостные поползновения в свою сторону, отчего и возникли эти непрошенные чувства. Хорошо хоть, что объект воздыхания Альбериха никогда не появлялся в таверне, и Рагнвиндр ни разу не видел эту девушку лично, однако, он был уверен в том, что она страшна, как гнев Архонтов. Рыцари стали расходиться, и Кэйа тоже отправился к выходу, но внезапно остановился. — Знаешь, если бы не знал про твою неприязнь ко мне и всему, что со мной связано, я бы подумал, что ты ревнуешь. Внезапно стакан, который держал в руке Дилюк, лопнул и разлетелся множеством осколков. Альберих замер и медленно обернулся. Огненноволосый сверлил его испепеляющим взглядом. Казалось, что ещё одно слово, и пламенный феникс полетит прямо в рыцаря. — Слишком много чести, — спокойно произнёс хозяин таверны, бросив тряпку на стойку. — А теперь вон. Таверна закрыта. Кэйа лишь хмыкнул и покорно вышел в ночь, оставляя мастера наедине с его мыслями и злобой. *** Один лёгкий взмах тяжёлым мечом, и противник, неуклюже взмахнув руками, летит к каменной стене, а затем растворяется. Хиличурлы почуяли собственную слабость и вознамерились скрыться, но огненная птица настигла их со спины, сжигая плоть и оставляя после себя лишь разбитые маски и горстки пепла. Ночные вылазки способствовали успокоению. Пожалуй, Дилюк даже был благодарен этим тварям за то, что имел прекрасную возможность выплеснуть свой гнев. Алые волосы спутались, резинка совсем ослабла и лопнула, отчего обладатель роскошной шевелюры тихо выругался и собрался уходить, но увидел плетущегося в его сторону хиличурла. — Совсем отбитый? — усмехнулся Рагнвиндр, а потом застыл на месте, когда хиличурл улыбнулся. — Я знаю твою слабость… — звучал в голове таинственный голос, от которого мурашки бежали по коже. Осклабившись и натянув капюшон чёрного плаща на голову, мастер приготовился к атаке. Но что-то остановило его. Двуручник выпал из рук, и Дилюк рухнул на колени, схватившись за голову. — Мерзость! Исчезни! Он никогда не слышал о подобных способностях этих безмозглых существ. И никогда не страдал от галлюцинаций, однако, сейчас перед глазами пробегали, сменяя одну другой, картины кровавой расправы над объектом тайных чувств Рагнвиндра. Ему хватило сил, чтобы дотянуться до упавшего меча и сжать его в трясущихся руках. — Мы уничтожим то, что так дорого тебе, — грозил голос, поселяя в душе и разуме невыносимую ненависть. — Этот город, жителей и ЕГО. Когда тварь подошла ближе, Дилюк рубанул со всей оставшейся силы и разорвал хиличурла наискось, от верхней конечности к нижней. — Полуночный герой, — голос Кэйи заставил мастера вздрогнуть, но сил подняться с колен не осталось. — И кто же ты? — Не приближайся, — рыкнул Дилюк. — Этот голос… Люк? Это ты? — Он решительно приблизился и сорвал капюшон с огненноволосой головы. Трудно было не узнать мастера Дилюка по его алым волосам. — Чёрт, что с тобой случилось? Рагнвиндр не ответил, однако помощь в виде протянутой руки принял и поднялся. Альберих закинул его руку через плечо, обнял за пояс, и они медленно двинулись в сторону таверны. Ночь сменилась утром, и за стенами Мондштадта разгорался ярким заревом рассвет. Кэйа довольно быстро нащупал ключ в кармане брата и открыл дверь. Усадив обессиленного мастера на ближайший стул, он стал рыться под барной стойкой в поисках стакана, и напоролся на одно из стёкл. — Какого чёрта ты не убрал? — фыркнул Альберих, небрежно вытирая выступившую кровь тряпкой. — Сейчас… — Если ты думаешь, что алкоголь восполняет силы, то ты ошибаешься, — голос Дилюка был тихим и хриплым. Он чувствовал, будто за эту ночь из него вытянули все силы. — Уходи. — И бросить тебя в таком состоянии? Нет уж. Пей, — он обогнул барную стойку и поставил перед братом стакан с самым ядрёным и крепким вином. Дилюк хмыкнул, но выпил и запрокинул голову назад. — Ты пожалеешь об этом, Кэйа. Рыцарь ухмыльнулся. — Ты так редко зовёшь меня по имени, что я почти забыл, как меня зовут. Рагнвиндр не ответил. Лишь выдохнул и уронил руки на стол. Алкоголь был категорически противопоказан ему. Он уже ощущал, как алкоголь дурманит рассудок. Он слишком быстро пьянел. — О, знакомый блеск в глазах, братец, — усмехнулся капитан, направившись к выходу. — Жить будешь. А я пошёл. — Не уходи, — буквально приказал мастер. — Ты же только что прогонял меня. Меня дома ждут. Кэйа, к счастью, не заметил, как Дилюк стиснул зубы. Рагнвиндр поднялся, ощущая прилив сил и смелости, и решительно двинулся к брату. Придавив рыцаря к стене, отчего тот опешил, мастер впился в его столь манящие губы властным поцелуем. Сопротивление было сметено напором и агрессией: Дилюк перехватил упёршиеся в его грудь руки, грубо придавил их к стене и укусил за губу виновника своего помешательства. — Ты чего творишь? — осклабился Кэйа. — То, что хочу, — не менее зло произнёс Дилюк, прижавшись к столь вожделенному телу. Рыцарь сопротивлялся и отборно матерился, но Рагнвиндра было не остановить. Он был сильнее. Он целовал и кусал смуглую кожу рычащего, точно загнанный пёс, Кэйи, сжимал его запястья до синяков и боли и тёрся коленом об пах своего брата. — Очнись! Дилюк! — взывал к голосу разума капитан, но мастер был глух к его словам. — Как же ты пахнешь… Дилюк зарылся носом в разметавшиеся от их возни синие волосы, вдыхая сладковатый аромат. Затем одной рукой стал удерживать запястья брата, а освободившейся — рванул на себя пряжку ремня Кэйи. Штаны спустились лишь немного, обнажая упругие ягодицы, и Дилюк резко повернул брата к себе спиной. Уперевшись возбуждённым членом в зад Альбериха, и прохрипел: — Если будешь сопротивляться, я отрежу тебе язык. Это был дурман, навеянный чарами и подкреплённый крепким вином. Мастер ощущал всё, словно в глубоком сне, ведь каждый его сон в последнее время являл разуму именно такую развратную картину. Кровь пылала в венах живым огнём, опаляя кожу изнутри. Дилюк толкнул брата к столу и навалился. Он стал ласкать рукой член Альбериха, пытаясь его расслабить. Кэйа молчал. Он вцепился пальцами в края стола и кусал губы. Рагнвиндр вошёл лишь одной головкой, и рыцарь взвыл от боли, за что получил шлепок по филейной части. Пришлось впиться зубами в собственную руку до крови, чтобы выдержать это испытание и не сорваться на крик. Это был первый раз Кэйи. И он не горел желанием повторить это когда-либо в своей жизни. Знал ведь, что Дилюк что-то испытывает к нему, но старательно это игнорировал. Как оказалось зря. — Больно! — зарычал рыцарь, когда мастер стал входить глубже и постепенно двигаться. Боль была сильна, но она мешалась с удовольствием, доставляемым сильной рукой. И постепенно Рагнвиндр принялся вколачиваться в напряжённое тело брата, оставляя засосы на его шее и загривке. Тишину разбавляли пошлые шлепки плоти, приглушённые стоны, рык и учащённое дыхание обоих. Кровь, сочащаяся из анального отверстия рыцаря служила прекрасной смазкой, и член входил в него с характерным хлюпаньем. Кэйа оставлял на собственной руке следы от зубов, тщетно пытаясь заглушить рвущиеся из глотки стоны, ведь брат умудрялся попадать по простате в этом безумном ритме. Выгнувшись, точно дикая кошка в руках любовника, Альберих кончил в ладонь Дилюка. Он размазал сперму по влажному от пота животу рыцаря и сделал несколько особенно грубых толчка, чтобы излиться глубоко внутри и плавно, но неохотно выйти из ослабшего тела любовника. Постепенно сознание прояснялось, и Рагнвиндр понимал, что это далеко не сон. Однако, вид упругой задницы со следами от его пальцев — было крайне соблазнительным зрелищем. — Прости, — прохрипел мастер, отстранившись. — Но я этого хотел. Кэйа повернулся к нему лицом и стиснул руки в кулаки, сверля какое-то время Дилюка взглядом. — Псих, — прошипел он, принявшись спешно натягивать штаны. — Ты хоть… ты хоть понимаешь, что только что натворил?! Дилюк смотрел холодно, медленно осознавая степень своей вины, но так же он осознавал и то, что именно этого он так долго желал: слышать эти стоны на грани боли и экстаза, шлепки плоти, адреналин в крови и эти выразительные следы полумесяцем от его пальцев на чужой заднице. Кэйа выбежал из таверны, хлопнув дверью с такой силой, что мастер вздрогнул. Он что-то бросил Рагнвиндру перед уходом? Возможно. Нечто оскорбительное и колкое, наверняка бы засевшее в глубине мрачной души, если бы только это было услышано. «Прости, — думал Дилюк, стирая чужую кровь со своего члена. — Я сказал ему просто «прости»?» Остаток ночи он ещё долго вглядывался в звёзды, щедрой рукой рассыпанные по светлеющему небосводу. Их холодный неяркий блеск умиротворял, сидящего на крыше полуночного героя, насильника, убийцу собственного хрупкого, неосознанного счастья. Пожалуй, он сам уничтожил то главное — человека, которым был одержим.