Бохема

давай больше не будем ссориться погуляю с твоей собакой подружусь с твоими друзьями только больше не будем ссориться обними меня в тесном лифте поцелуй меня у подъезда под жужжащей мигающей лампой прислонившись всем телом к двери с прошлогодними объявлениями неработающим домофоном снег так тихо падает с неба на твои прекрасные плечи на мою влюбленную голову... Дзеси Икита

      И вот я стою, и деревья на мне как рубаха, Я в окна гляжу и держу на ладонях без страха, Легчайшую горсть никому не обидного праха, О, сердце мое, тебе равных не будет, усни.       В который раз прочел я буквы, выведенные твоим корявым почерком на стикере. Все рамы в моем доме были обклеены этими дурацкими стикерами.       Вдохновение у него, епта. Нет бы блокнот завести.       Устал он! Муза ему нужна новая. Бохема, сука! Пошел ты лесом, дебил тощий. Сука! Сука! Как же я ненавижу все это. Дружков твоих напыщенных, будто во всем разбирающихся, но на деле ни в чем толком. Так, вершки одни. Умники! Интересно тебе с ними? Весело? Вот и веселись, ушлепок. Посмотрим еще, кому веселее будет!       И посиделки эти ваши ненавижу. Писатели, блин. Заморыши очкастые. На гитарах бренчат полночи. Самокрутки крутят. Возьми ты, дебил, сигарету и покури, раз охота. Нет, блядь, это ж моветон, некрасиво, обыденно. Ну да, ну да, куда уж нам-то... Это тебе не баран чихнул, это ж бомонд. И срут, поди, розами, лепестками подтираются. Ну а че? Красиво ж!       — Вы, Афанасий, какое вино предпочитаете?       Сука! Какой я тебе Афанасий? И выкают все — вежливые, ага. И ты тут же такой подскакиваешь, перышко легкое, пьяненький уже, раскрасневшийся.       — Фошенька, садись. Побудь с нами. Вот Сергей вчера книжку свою издал. Мы отметить решили.       Прыщавый новоизданный Сергей глазенками маслянистыми хлопает. Литератор, блядь. Ненавижу их всех. Всех до одного. Все-то они тебя любят. Такой ты для всех хороший, необычный, умный. Ага, а сам машинку стиральную включить не умеешь. Даже макароны слипаются вечно. Ни одного носка парного. Дебил — одно слово. Малахольный. И все туда же. А вот у зеркала-то повертеться по два часа — это пожалуйста.       — Фошенька, мне идет твой свитер. Смотри, какой оверсайз. Я на чтения его надену.       Да чтоб тебя. Ты по-русски-то не разучился говорить, поэт-задрот? «Оверсайз». В штанах у меня оверсайз, а свитер тебе на три размера велик. Дохляк. Жрать надо больше. Оверсайз у него.       А из-под свитера ноги — ниточки голые торчат, коленки острые, как у пацана совсем.       Век бы целовал коленочки эти... Бляяяядь! Да что ж за наваждение-то?!       — Я, Фошенька, не могу много есть. Сытость отупляет, а мне думать много надо. Я, когда голодный, так пишу хорошо.       Пишет он. Писака. Как там ВКонтакте-то — Поэт или Поэтесса. Поэточка. Поэт очка. Лучше б зубную пасту за собой закрывать научился, да хоть одну тарелку сполоснул за гостями своими интеллектуальными. Сидят, хабариков уже гора, и ни один, паскуда, пепельницу не вытряхнет. Куда там! Бохема. Выродки, мать их.       Муза ему нужна. Задыхается он, видите ли. В дорогу тянет, как Байрона. Пиздуй ты вместе со своим Байроном на все четыре. Вот дом — вот порог. Переживу. Не в первый раз, так сказать. Других, что ль, дохликов на свете белом нет? Да я в зале за полчаса табун таких сморчков наберу. Я ж богатырь. Медведь русский. Кровь с молоком. Хуястый. Красивый. Все при всем. Да даже пальцами щелкать не надо, само приползет.       Ох, тошно мне. Ну что ж за напасть?! Фулы твои, лайки, подписчики, бранчи и митинги... — защитник прав. Нашелся, бля, защитник. На даче мышь увидел как-то, так аж на руки мне запрыгнул и пищал будто щекочут. Защитничек!       Музу ему подавай.       Распахнул балкон. Содрал кольцо с пальца. В ярости бросил в окно. Все. Кончено. Лети, голубок. Свободен.       Колечко, помню, как подгоняли тебе под размер. Пальцы-то тонюсенькие. На мужиков и не делают колец таких. Знал бы — бабское купил.       Так ты тогда глазенками своими бесцветными хлопал...       — Фошенька, Фоша, это что же, я твой теперь? — и щеки горели как от мороза. — Век его не сниму. Никогда. Пусть впаивают в руку.       Позер. А я вот сниму! Катись, колесо.       Хлопнул рамой так, что стекло задрожало. А на улице-то снегопад. Сказочный. Крупный такой, мохнатый. Куда пошел в куртяшке своей? Недоумок. Сколько раз говорил: купи парку или пуховик хоть подлиннее, чтобы жопу свою мелкую прикрыть. Нет же. Некрасиво ему. А перед кем ты там красуешься-то? А? Вот перед кем? Жопку свою оттопыриваешь, чтобы кобели твои литераторские слюни пускали? А ты и рад. Что ни день, то звоночки, сообщения, а то и вообще веник припрут — «Любимому автору». Пффф...       Читал я сочинения эти. Детский сад. Эльфы, маги, омежки какие-то. Ты, вообще, чего? Нормальный, нет? Что это за бредни? Где и когда так бывает? С кем случается? Писака — тощая срака.       Все, забыли. Так лучше. Не мое это все. Найду себе нормального, простого, без этих фимиамов ваших.       Вот хоть Данька с работы давно мне глазки строит. Или Виктор из зала. Красота, а не мужик. Все на месте, и, главное, мозги не в облаках плавают сахарных.       В холодильнике, как всегда, один укроп. Ни те мяса, ни те котлет. Ай, ладно. Пивка хоть дерну. Холодненькое. Темное. Ты любишь только темное. Глянул на телефон. Сообщение. Екнуло так...       «Фошенька, я в травме. Поскользнулся. Все хорошо, но не мог бы ты меня забрать?»       Как огнем полоснуло. Вскочил так, что табуретка отлетела. Маленький, маленький мой. Косточки-то как у птички…       Метнулся, забегал по квартире, олень неуклюжий. Да где ж ключи-то!!! Вылетел из подъезда, чуть бабку не сшиб соседскую. Ох прости, матушка, не до вежливости. Прыгнул в машину и замер.       Бляяяядь!!!       Выскочил снова на улицу. Под окном нашим сугроб. Ни черта не убирают, падлы. Да чтоб тебя. Загреб полные руки. Чуть ли не носом рыл. Соседи проходят: «Здравствуйте, Афанасий!» А Афанасий, как дурак, под балконом ползает на брюхе, желтый снег разгребает и разве что не воет с досады. Увидел, схватил. Слава богу! Чуть не прослезился от радости. Надел на палец.       Вот так вот. Вот так. Да. Вот так. Правильно.       В машине чуть отогрелся, пальцами дрожащими еле выбить смог: «Еду, маленький мой, еду. Не волнуйся, зайчик, я скоро. Люблю тебя. Потерпи.»       Вот так вот. Вот так. Да. Вот так. Правильно.