не спасти

— Скоро в путь. — Ты весьма наблюдателен. Масамунэ в ответ лишь тихо фыркает. Сгущаются свинцовые тучи, погребая под собою и без того едва заметные звезды, деревня погружается в угрожающую тьму. Путём долгих обсуждений решено было выдвигаться в столицу на рассвете, и в столь поздние часы стоило высыпаться дома, ведь идти придётся долго, понадобится запас сил и бодрости. Кадзу же надуманные советы не волновали, и он, дождавшись, пока все заснут, утащил Масамунэ в отдалённую часть деревни. Перед ними открывается вид на зеленеющее редколесье, небольшую узкую речушку и дорогу, бесконечную дорогу, по которой через несколько часов предстояло идти. С высоты обрыва пейзаж кажется таким мелким, будто нарисованная картинка, а смотреть под ноги почти непозволительно: сердце боязливо ухает вниз, утягивая за собой и разум. Кадзу вздыхает, опуская голову на острое плечо Масамунэ. Им нравится иногда сидеть вот так — молчать вдвоём, вдали от шума жизни, глядя на расстилающиеся перед глазами просторы Севера. Это успокаивает. Мышцы и сознание расслаблены, от родного тела под боком исходит отрезвляющее тепло, будто говорящее: «всё будет хорошо». Сейчас это как никогда важно. Ни Кадзу, ни Масамунэ, ни Мэй, ни даже Такао не знают, что их поджидает у сёгуна, с чем придётся справляться. Никакого чёткого плана, только общие намеченные действия и готовность импровизировать. Масамунэ так сильно боится. Его с детства готовили ко взрослой жизни хладнокровного самурая, буквально отключали эмоции и чувства, но сейчас страх охватывает ронина, связывая по рукам и ногам, оплетая горло липкими черными щупальцами, будто жалкого мальчишку. Страшно не за себя, страшно за Кадзу. Масамунэ, как ни странно, всю жизнь провёл в ожидании схватки со смертью, а Кадзу прожил ещё слишком мало, чтобы исчезнуть по несчастливой случайности, из-за недостаточно проработанного плана, непредвиденных обстоятельств. Он искусный боец, этого не оспорить, но чёртов план может подвести их всех. Масамунэ сжимает ладонь синоби, лежащую на земле, почти до хруста, вкладывает в этот жест все свои ничтожные чувства, которые не может выразить словами. Кадзу сдавленно шипит, но руку не отдёргивает, только царапает коротким ногтем, отвечая болью на боль. Так не хочу видеть твою агонию. Так не хочу тебя не спасти. Где-то вдалеке рябит накрапывающий дождь. Там, вероятно, жители маленькой деревушки уже прячутся под широкие крыши, скрываясь от противных холодных капель, накрывают всё вокруг тканью и греют воду на чай. Масамунэ думает, что, наверное, скоро и им с Кадзу придётся подниматься с нагретого местечка на прохладной земле и идти по домам, чувствуя, как стихия наступает на пятки. Так не хочется расставаться. Араи тянет этот момент, хватаясь обеими руками за тонкую нить спокойствия, неустанно ускользающую прямо из-под носа. Редко удаётся побыть вдвоём, согревая друг друга искрящейся любовью: вечно кто-то дёргает, отвлекает, смотрит. А в предстоящем пути может произойти что угодно, импровизация ведь не всегда бывает удачной. Даже в пути могут встретиться коварные дорожные разбойники, и это лишь самое малое из всего того, что надумал себе Масамунэ за продолжительное время, проведённое на краю обрыва. — Хочешь спать? — Кадзу поворачивает голову, теперь упираясь острым подбородком в плечо Араи, от чего тот болезненно морщится. — Извини, — невесомо целует потревоженное место на чужом теле и подкладывает под голову ладони, любуясь чётко очерченным профилем ронина, подсвеченным фонариками из деревни. — Не хочу, — горячее дыхание Кадзу щекочет оголённую шею, смешиваясь с прохладным лёгким ветерком, вызывая крупные мурашки. — Успеется. — Уверен? — наглая ухмылка трогает губы синоби. Он пробегается подушечками пальцев по чужой шее, заставляя Масамунэ чуть откинуть голову, поддаваясь нелепой ласке, затем смело кладёт ладонь полностью, слегка сжимая горло и чувствуя под пальцами горячую пульсирующую венку. Араи передёргивает плечами, вынуждая Кадзу отнять руку и отшатнуться. Взгляд его всё так же направлен вдаль, на надвигающийся дождь. — Уверен, но в дом вернуться всё же стоит. Кадзу пожимает плечами, бросая тихое: «ладно». Но, не давая Масамунэ даже подняться, дёргает его за рукав обратно вниз, утягивая в поцелуй. Настойчиво проводит языком по сухим губам, дразнит, отрываясь иногда, чтобы хитро взглянуть в глаза. Оглаживает широкой ладонью скулы, шею, уши, прижимает к себе и прижимается сам к подрагивающему телу. Масамунэ нетерпеливо отвечает, сминая в руках тяжёлую ткань кимоно Кадзу, вызывая у того ухмылку. Синоби резко отстраняется, упирается руками в грудь Араи и ловит на себе недоуменный взгляд черных глаз. — Вернёмся в дом? — кивает в сторону редколесья, на которое уже наступает чёрно-синяя грозовая туча. Так боюсь потерять тебя. Масамунэ грустно улыбается, поджимая губы. Слёзы застилают глаза ещё до того, как из рукава показывается металлический отблеск ножа. Кадзу что-то говорит, кажется, кричит даже, отползает и пытается встать, но Масамунэ решителен. Отточенным движением перерезает горло и прикрывает глаза, боясь поймать капли крови. В памяти отпечатываются мерзкие булькающие звуки и искажённое страхом лицо. Масамунэ жмурится, роняя нож на землю с глухим звоном.

Ты останешься в моей памяти Именно такой — спокойный, как море, Тонущий во мне, как в море.*

Араи оставляет лёгкий поцелуй на лбу Кадзу, оглаживает его лицо, шею, плечи. Всё это такое родное, любимое. И всё это теперь не тронет никто другой. Отпечаток ночного поцелуя с запахом дождя — последнее, что останется от синоби. Не смерть от рук дорожных разбойников, не погибель по нелепой случайности. Лишь сверкающий нож в горле и безграничная любовь Масамунэ. Тело летит вниз с обрыва. Нож, предварительно очищенный от крови о полы кимоно Кадзу, вновь скрывается в широком рукаве. Глухой, далёкий звук падения доносится до слуха ронина уже на пути к дому, когда дождь бьёт по пяткам.

***

Масамунэ снится полная луна, её отблеск на водной глади, шум моря и крики чаек. Вокруг одинокий песок, ни единой души. Только природа и Масамунэ — нарушитель спокойствия. Сон прерывает стук в дверь. Ронин резко поднимается, распахивая глаза. На пороге Мэй. — Извини, — она склоняет голову, — нам пора идти. Ты не видел Кадзу? Воспоминания прошедшей ночи врезаются в мысли, рассекая препятствия на своем пути клинком. — Нет, — невозмутимо отвечает Араи, вспоминая кровь на земле и своём ноже. — Уже иду. Вскоре новость о пропаже синоби доходит и до Такао. Поиски изрядно тормозят процесс сборов и отправления в путь, от чего лошади уже начинают нетерпеливо суетиться. Наконец перед Такао, Мэй и Масамунэ возникает один из ниндзя, проживающих в деревне: — Нашёл. Он ведет Такао к обрыву и дрожащей рукой указывает вниз, где покоится изломанное, будто кукольное, тело Кадзу. Мэй ещё не слышит ничего, но видит этот жест ниндзя и мгновенно отворачивается от обрыва. Масамунэ ловит её взгляд, затуманенный слезами и отчаянием. Она любила его, кажется. Такао наскоро выбирает ниндзя на замену Кадзу и отправляет троицу в путь, к сёгуну, пообещав за время их отсутствия выяснить подробности произошедшего. Мэй молчит всю дорогу, буравя взглядом спину незнакомого синоби, а Масамунэ, замыкающий цепочку верхом на Кирин, всеми силами старается скрыть удовлетворённую улыбку, оборачиваясь назад. Отсюда, из редколесья, где рядом протекает узкая журчащая речушка, тот обрыв кажется таким высоким и далёким, будто недосягаемым.

Вернулся на место преступления Преступен ли я? Просто поменял твою короткую жизнь И нашу короткую любовь на одну Огромную, вечную.