Фикция

      Окончание недели. Флер медленно зачеркнула 20 число на календаре, проводя пальцем по слову «воскресенье». Завтра Перси уйдет в Министерство еще до рассвета, и она снова не увидит его до появления на небе звезд.       Один кубик сахара. Ему не нравится, когда чай получается слишком сладким.       Флер любила понедельники. Она всегда с нетерпением ждала их и ненавидела выходные. Проснуться как можно раньше, желательно сразу, как только хлопнет входная дверь и уснуть до того, как услышишь «я дома». Весь день в ее распоряжении, весь дом, весь двор и вся ее свобода, ограниченная до минимума. Он не трогал ее, не выводил из себя своим чересчур размеренным, четким голосом, не пробуждал ненависть от вида пуговиц на его пиджаке и этих идиотских, бесящих рыжих кудряшек. Почти свободна. Почти одна.       Она всегда любила понедельники.       На выходных он, как назло, будет сидеть дома весь день. Читать свою газету и пить свой несладкий чай. Спрашивать «как прошла неделя, милая?», будто ему и правда это интересно. Нет, Перси, нет. Тебе не интересно, как прошел мой день, что я делала и что нового произошло. Тебе не интересен ни мой день, ни моя неделя, ни уж тем более я. Для меня ты всегда был сгустком педантичности и скуки. Я для тебя — пустое место, наводящее хаос, если сделать вид, что я существую.       — Как сестра?       — Что?       Плечи девушки дрогнули от голоса, внезапно прервавшего серию мыслей. Она обернулась к мужчине, сидевшему позади нее. Его выразительные глаза внимательно посмотрели на нее, будто изучая: волосы, глаза, острые скулы. Губы.       — Сестра. Ты же только от нее вернулась.       — Ах да. Габриэль. Она в порядке, спасибо, — Делакур задержалась на секунду, все еще смотря на Перси так, будто видела его впервые.       — Ты в порядке, Флер?       Мужчина подошел к ней ближе, позволяя уловить еле ощутимый аромат старых книг, цитруса и соленой карамели, постоянно исходящий от него.       Для Флер было чуждо слышать, ощущать его аромат и тепло, позволять подходить так близко, что можно дотронуться. Они были женаты уже 3 года. И за все эти 3 года Флер ни разу не позволяла ему перейти установленную грань между ними, а он никогда и не пытался разрушить эту дистанцию. Когда ваш брак — чистая фикция, не особо хочется тратить силы на то, чтобы стать к кому-то ближе. Вы живете под одной крышей и спите в одной постели, пьете по утрам вместе кофе, и все также вместе появляетесь в обществе. Но вы никогда не будете держаться за руки, когда этого никто не видит. Вы никогда не улыбнетесь друг другу, если вы одни. Вы никогда не устроите скандал и не нарушите установленных границ. Зачем тратить на это силы, если ваш брак — чистая фикция? Поездка к Габриэль была очередным враньем. Маленькой личной тайной Флер. Очередной ложью, проходящий сквозь весь их брак.       Когда находится рядом с ним становилось невыносимо, Флер врала. «Мне нужно навестить маму», — говорила она. «Сестре нужна помощь, я вернусь через неделю». Это вранье никому не вредит, верно? А ее спасает от удушья и ненависти к собственной жизни. Когда Перси вернулся после работы с известиями о предстоящем недельном отпуске, маленькая ложь сама сорвалась с ее губ. Нет. Только не сейчас. Она бы не смогла провести с ним неделю под одной крышей, не разрыдавшись в его присутствии. Ей давно нужен был отдых и время для себя, и его отпуск стал рычагом движения.       Сбежать как можно дальше, исчезать как можно дольше, лишь бы самой себе не признаться в собственных мыслях. Делакур ведь не могла догадываться, что сделает только хуже.       Делакур ведь не могла догадываться о том, что начнет скучать.       — Да. Я просто… Очень устала за сегодня, Перси.       В последнее время что-то отчаянно шло не так. В последнее время ее так сильно тянуло к нему и так сильно она задыхалась без него, что страх поглотил ее без остатка. Она была готова на любой шаг, лишь бы не признать, что начала к нему привыкать. Что больше не дрожит, когда он ложится рядом и не хочет швырнуть в него чем-то тяжелым и острым, когда видит его на пороге. Что хочет ощутить его прикосновения и разрушить эту чертову глухую стену, которую строила сама. «Я тебя ненавижу», — шептала она ему в день свадьбы. «Я тебя ненавижу», — говорила сама себе перед зеркалом последние 3 года своей жизни. «Я тебя ненавижу», — вторила сама себе последнюю неделю, проводя ногтями по бледной коже, будто пытаясь срезать мысль о том, как ей не хватает несносного педанта Перси Уизли.       Но в голове несносного педанта Перси Уизли тоже шла война. Затяжная и мучительно тяжелая, рвущая душу на части вот уже второй месяц.       Можно подойти к любому случайному человеку, будь то маг, маггл или сам Том Реддл, черт бы его побрал, и спросить у них всего лишь один вопрос: вы знаете, каково жить с человеком три года подряд и быть с ним чужими ровно настолько, насколько, к примеру, с вами? А вас я, господин или дама, вижу впервые. Они не ответят. Покрутят у виска пальцем или пожмут плечами, подумают, что сумасшедший или пьяный, но никто не ответит. Ни один из них. Зато Перси прекрасно знал ответ на этот вопрос.       Иногда он засматривался на нее во время завтрака или перед сном, когда она давно уже спит. Она никогда не дожидалась его с работы. Они никогда не засыпали вместе или, не дай Бог! , в обнимку. Он смотрел на нее, пытаясь понять, что у нее в душе. Что кроется в этой светлой голове и что скрывают голубые, яркие глаза. Такая нежная, невесомая и женственная, с ангельским обликом и парфюмом с ароматом лилий и морского бриза. Ненависть? Быть может, презрение или вражду? А может лишь ледяное безразличие? Но стоило ей поднять на него глаза, и он отводил взгляд.       Он не задаст ей этот вопрос, не начнет диалог и тем более зрительный контакт устанавливать не станет. Он не хотел отравлять ей жизнь, но бремя вражды нести будет он. Семья Делакур настаивала на этом браке. И слышать не хотела других вариантов. Поставила перед фактом и унеслась на подготовку торжества. Но вину за содеянное примет на свои плечи Уизли, вместе с жарким шепотом ее злобы и горькими всхлипами по ночам, когда она думает, что он уже спит.       Первый год они упорно друг друга не переносили. Никогда не находились в обществе друг друга дольше положенного и часто убегали спать по разным комнатам.       Второй год принес смирение и ненависть уже к себе самим. Они вместе спят и вместе ужинают. В их доме порой звучит 2-3 фразы за вечер. А стены безразличия и отчаяния продолжают строится прямо на грунте семейного очага.       Третий год морально убил их полностью. Никогда и никогда из них еще не был так бездушно одинок. Вдох уподобился агонии умирающего, выдох — криком безнадежности и тоски. Но все это у них внутри. Даже в компании друг друга никогда не признают проигрыш своей судьбе.       Но в последнее время что-то отчаянно, отчаянно шло не так.       Ему так хотелось ее коснуться. Обжечь пальцы о этот неприступный лед ее кожи, поправить выбившуюся прядь белокурых волос. Провести по нежным, бледно-розовым губам и острым скулам. Одиночество сделало ее безмерно худощавой и бледной.       Ему так хотелось обнять ее.       Больше не слышать всхлипов и криков о помощи. Прекратить ее мучения, да и свои тоже. Позволить себе любить.       Но он никогда не заставит ненавидеть ее еще больше, никогда не перейдет эту грань. Он знает, что его прикосновения ей противны. Помнит, как ее тошнило от слез и истерик в первые месяцы их совместной жизни. Выворачивало наизнанку от необходимости делить с ним постель.       Потому он никогда ее не коснется. Никогда не поправит ту белокурую прядь и н ощутит смертоносный холод любимых рук. Да, кажется, пора признать самому себе, хотя бы в мыслях и шепотом: он полюбил ее.       Они чужие, но он знает ее привычки. Знает, что она никогда не наденет платье ниже колена, если этого не требует общество. Знает, что она улыбается и смеется, читая романы о магглах. Знает, что ее любимый цвет больше небесный, чем васильковый и что в кофе она добавляет ровно 2 крышечки молока. Она ненавидит несладкий чай и безумно любит засахаренные крылья бабочек. Ее любимый месяц — солнечный август, но звезды ей ближе, чем свет.       Он знает ее особенности и привычки, знает, что любит, а что ненавидит. Знает, что врет о поездках, лишь бы не быть с ним. Он все о ней знает.       И знает, что любит.       Не знает лишь, когда это произошло и как он этого допустил, ведь если и есть следующая станция ада после ненависти к себе и жизни с нелюбимой — так это жизнь с человеком, которого любишь всем сердцем и не имеешь возможности даже коснуться. Перси Уизли свои 9 кругов ада отпахал честно. В награду — 10 круг.       — Я пойду спать. Завтра на работу надо выйти пораньше, дел невпроворот. Ты… Не сиди долго. Я быстро усну.       Он уже был на лестнице, когда из его груди вырвался непроизвольный смешок. Он не хотел, он лишь… Ай, ладно. Глупо было надеяться, что она его остановит. Ты все также одинок среди этих стен, Перси, как и 3 года назад. Ничего не изменилось и не изменится. Так работай честно и бремя свое неси гордо. Ты и так отравляешь ей жизнь. Делакур села за стол, не смотря ему вслед. Кофе остыл, но он и не нужен ей, чтобы отбить желание спать.       Ей так не хватало его, что она почти задыхалась.       Впервые за многие месяцы глаза жгло от слез. Если и плакала в этом году, то лишь несколько слезинок перед зеркалом, чтобы пожалеть себя, — не более. Серьезно и долго, с удушающей силой боли она не плакала уже очень, очень давно. Но сейчас тиски одиночества так сильно сжимали грудь, что она кусала до боли свои губы, лишь бы рыдать бесшумно. Она бы многое отдала за объятья мужчины, которого ненавидела. Она терпеть его не могла. Презирала так сильно, как только умела, но годы шли и откуда-то начали браться плюсы. Она внезапно осознала, что он никогда не переходил грань. Он всегда уважал ее и никогда не пытался душить своим присутствием. Он помнил о всех важных для нее датах и всегда покупал ей подарки ко дню рождения в такой приятной, красивой упаковке небесного цвета. Он никогда не возвращался с работы без засахаренных крыльев бабочек последние 4 месяца, а самое главное, он никогда не держал ее рядом насильно. Он знал, когда нужно уйти и когда нужно молча ее отпустить. В какие-то моменты Флер казалось, что он знает ее так, как она знает себя. Но он всегда молчал и, по итогу, уходил. И стена между ними росла и росла, пока начало ее не скрыли облака и звезды. Он не пьет чай утром и любит, когда его холодный и сухой завтрак готов заранее. Флер медленно встала со стула, хватаясь за край стола, чтобы удержать равновесие. Да, он уважал ее. Как женщину и как личность. Он уважал и ценил ее, ее грани и эту чертову стену. Но любил ли? Вряд ли. Флер, Боже, ну, что ты как маленькая. Какая любовь, когда вы за три года ни разу даже друг другу не улыбнулись.       Но ты всегда была решительнее, чем он.       И если первый удар не сделаешь ты — его не нанесет никто. И стена все будет расти, пробивая стратосферу, космос и смысл жизни.       Лестница никогда не была такой долгой.       Делакур шла по ней, с каждой причиной вспоминая дни, когда ненависть к нему перестала ее душить.       Вторая ступенька. Он подал ей руку, когда они заходили в дом. Никто не видел. Он должен бы был пойти вперед и хлопнуть перед ней дверью, но он держал дверь открытой и подал ей на ступеньках руку. В тот день она натерла ноги так сильно, что больно было даже стоять. Он заметил это.       Третья ступенька.       — Я сегодня был в маггловском Лондоне. По работе. Заскочил в книжный, там оказывается начали продавать новый роман Рэя Брэдбери. Тебе, кажется, его книги нравятся, вот я и купил его. И еще пару книг.       На столе оказались книг 7, не меньше. Флер действительно любила романы Рэя Брэдбери.       На восьмой ступеньке дрожали не только руки, но и вся Флер.       Десятая.       — Я приболел. Побуду дома пару дней, чувствую себя паршиво. Я оплачу билеты до сестры или, если ты хочешь, можешь отправиться куда-нибудь в путешествие.       — Справишься один? Ты ведь совсем больной.       — Да, конечно. Не хочу заразить тебя. Да и чего тебе киснуть в моей больной компании.       Он не спал. Она поняла это сразу, как вошла в комнату. Усердно делал вид, что уже уснул, но он не спал. Он никогда не засыпал, не повернувшись на правый бок. Делакур легла рядом, с секундным замешательством положив голову ему на грудь. Дышать перестали оба.       — Флер?       — Да?       Тишина. Тяжелый вздох, позволяющий вернуть обоих к жизни.       — Ты в порядке?       — Нет. Нет, Перси. Я не в порядке. Я не больна, так что не смей покупать мне эти отвратительные зелья. И не приводи в дом лекаря, от твоих ужасно пахнет Министерством. Я просто хочу обнять тебя и все. Это не болезнь, Уизли, слышишь меня? И если ты не обнимешь меня в ответ, клянусь, я завтра же утром сожгу твой не менее отвратительный пиджак.       Ей казалось, что слова невозможно остановить и что она говорит так много, как не говорила в последнее время почти никогда.       Но она замолчала, ощутив руку Перси на своей спине и его губы, легонько прижатые к ее макушке.       — Я очень.       — Молчи. Пожалуйста, молчи.       Горячие слезы стекали со щек девушки, и Уизли лишь крепче обнял ее.       — Я тебя никогда не оставлю, Перс.       — Я знаю, Флер. Я тебя тоже.