Право знать

      Пробираться в кабинет отца и таскать с его стола неизвестные свитки было не самой умной затеей из всех, что когда-либо приходили Боруто в голову. Определённо, эта его выходка относилась к проценту Очень Плохих Идей в топе, среди которых были «спорить с Саске-саном, когда тот активировал шаринган», «орать на отца при дяде Неджи», «мешать Шикамару-сану, пока отец работал» и так далее. Эта же прочно заняла первое место, так как эмоциональный порыв с невнятным желанием заставить отца обратить на него внимание, аукнулся Боруто практически опустошенным резервом чакры, включая накопители, и полным непониманием того, где он находится. И ладно бы он один — зацепило и Сараду, что вбежала в кабинет следом за ним и попыталась образумить. Теперь они оба, полупрозрачные, находились в смутно знакомом месте и явно не имели ни малейшего представления, как выбраться.       По позвоночнику ледяными иглами запоздало прокатился липкий страх. В этот раз отец прибьет его и, Боруто признавал, будет прав. Потому что он подставил товарища, потому что повёл себя как несмышленый истеричный ребёнок гражданского, потому что эгоистично учёл лишь свое «хочу». И Боруто, на самом деле, предпочёл бы сейчас оказаться под холодным взглядом Седьмого, а не здесь.       — Где мы? — первой подала голос Сарада. Она не накричала на него, не обвинила — просто смирилась сразу с очередным дерьмом, в которое он их втянул. И от этого стало ещё гаже. — Похоже на Долину Завершения, но выглядит иначе… Ох!..       Боруто перевёл взгляд и моментально понял причину такого сильного удивления: внизу стояли двое шиноби, которых ни с кем не получилось бы спутать. Его отец и Саске-сан. Молодые, можно сказать юные, Боруто не дал бы им больше семнадцати. Оба были сильно потрепаны, и то, как они стояли напротив друг друга, явно не походило на дружеский разговор. Узумаки никогда не видел у Саске-сана такого выражения лица: отстраненного, словно вымороженного изнутри. Да и отец выглядел так, словно все пять Великих Деревень разом объявили ему войну: обречённо-отчаянным.       — Нет, они же не собираются… — пробормотала Сарада, и в подтверждение самых худших её опасений, шиноби сорвались с места, а их самих накрыло чудовищной мощью чакры.       Несмотря на то, что они не были материальны, обоих пригнуло к земле. И если Боруто постарался сосредоточиться на себе, то Сарада хрипло дышала, но не сводила глаз с шиноби внизу. И парень рефлекторно перевёл взгляд. Столкновение техник выглядело как локальное стихийное бедствие. Чакра приобретала оттенок от концентрации её в воздухе, который становился вязким и плотным от столкновения таких сил. Уровень техник поражал воображение — это было что-то немыслимое, выше S-ранга, выше человеческого понимания. Боруто не мог поверить своим органам чувств, особенно из-за предубеждения, что его отец может и гипотетически сильный, но точно не настолько, как о нем рассказывают. И сейчас он мог видеть, насколько глубоко заблуждался.       Виртуозное использование клонов в бою. Насколько плотными они были, что могли выдерживать напитанные чакрой, остервенелые удары Саске-сана, и уничтожались лишь техникой А-ранга? Боруто не представлял, что может быть что-то мощнее, но его будущий отец, как всегда играючи, расширял границы возможного. Даже не расширял, а просто игнорировал их как досадное неудобство, но не более.       Зажглась золотом фигура лиса с девятью хвостами, в которой Боруто признал Кьюби но Йоко, о котором за пределами деревни до сих пор говорили исключительно шёпотом и с ужасом в глазах. Следом вспыхнул доспех Сусано, что Боруто видел лишь однажды, на этом самом Лисе, но теперь Самурай явно был призван отнюдь не для защиты. А уж когда небеса разверзлись стеной из молний, заставляя, казалось, саму ткань Мироздания стонать, Боруто и вовсе потерял способность анализировать техники. Это не укладывалось в его голове. Никак. И единственная мысль была: я ни за что не хотел бы оказаться на месте отца. Который не только выдержал удар, но и атаковал в ответ. Чем-то, что перекрывало эту невообразимую, страшную мощь.       В установившейся мёртвой тишине падение двух фигурок с неба выглядело почти сюреалистичным. Это невозможно, билась мысль. Даже шиноби после таких атак не выживают. Но вот они: вспарывают землю и воздух, заставляя все внутри Боруто дрожать до тошноты, до испарины, до желания ни за что и никогда больше не иметь никакого отношения к миру шиноби. Просто потому, что это слишком. Всё слишком. Такого уровня не достичь даже в самых смелых мечтах, такое мастерство не отточить никаким образом, так виртуозно чувствовать чакру, называя технику не потому, что надо сконцентрироваться, а потому что молчать никакой возможности нет — за гранью любых истин.       — Это не ниндзя — настоящие монстры, — выдыхает он.       — Просто умри, Наруто! — кричит Саске-сан, и Боруто за тонким звоном в ушах теряет способность дышать.       Саске Учиха никогда не кричит.       Никогда не теряет самообладание.       Никогда не смотрит на Седьмую Тень Огня с такой всепоглащающей ненавистью и болью.       Это было истиной, которая не нуждалась в подтверждении. Это было константой мира и залогом равновесия всего, что окружало Боруто. Саске Учиха относится к жизни и здоровью Хокаге с трепетом, напоминающим отношение к тяжело больному близкому человеку. Тому, чья смерть разобьёт на осколки, изрешетит насквозь, утянет следом абсолютно добровольно сдавшуюся половинку души.       И Саске Учиха прямо сейчас без малейшего колебания бьёт отца на голом тай, потому что чакры нет. Совсем. Ни капли. От них не исходит ни малейшей эманации, а Боруто считает себя неплохим сенсором. И не представляет, как можно продолжать бой в таком состоянии. Боруто ведь прекрасно знает, что такое практически полное отсутствие чакры в теле. Это невыносимая ломота в каждой клеточке тела, которое немеет до гребаных кончиков волос, и становится недостижимой мечтой хотя бы шевельнуться, не то что продолжать бой.       Рядом сдавленно воет Сарада. Слезы льются неостановимым потоком, а в её глазах горит шаринган с двумя томое в каждом. Она попала сюда лишь с одним. И она зажимает ладонями рот, не в состоянии даже просто отвести взгляд, не то что подняться на ноги. И Боруто знает, что никогда себя за это не простит.       Он вновь смотрит на сражающихся внизу. Злая, безобразная драка одними кулаками, обоих шиноби качает во все стороны от истощения и ран. Кровь и ошметки кожи повсюду, обрывки одежды, распавшиеся лепестками алых лилий. Боруто никогда даже предположить не мог, что его отец может так кричать от чувств, так сражаться, когда на грани, на последнем издыхании, на одном упрямстве. И сердце замирает, когда хитай-атэ падает в воду, а над сломанной фигурой высится мрачная тень с клубком молний в ладони.       Боруто хотелось закричать. Сорвать горло, навсегда стать немым — что угодно, лишь бы отец поднялся или увернулся. И когда тот в один рывок отбрасывает Саске-сана в скалу, Боруто чувствует, как сердце холодным комом замирает в горле, не давая дышать. Горячие слезы катятся по щекам, пульс грохочет в голове, перекрывая слух, а потому он может лишь смотреть, как отец несётся навстречу своей смерти, вновь презрев все возможные законы. И принимает её, не дрогнув.       Они падают рядом — изметеленные в мясо, без одной руки, истекающие кровью, но больше не в состоянии сделать ни единого движения. И когда Саске-сан начинает говорить, Боруто разбирает лишь:       — Я признаю, что проиграл.       И ему хочется кричать, снова. На этот раз на сенсея, потому что эти слова явно не то, что стоит говорить после такого чудовищного сражения. Хочется ударить его, повторяя «он этого не заслужил» до тех пор, пока не охрипнет.       Поэтому, когда знакомая жёсткая хватка на плече выдергивает их обоих в свою реальность, Боруто сначала выцепляет в хаосе фигуру отца. Он практически не изменился: все такой же высокий, поджарый, с горячим послевкусием чакры. Боруто бросается вперёд, замечая, как дрогнули руки отца в защитном жесте, и это подталкивает к краю сильнее, чем ощущение, что тот вполне жив и здоров. Мальчишку трясёт, рыдания сдавливают горло, а рядом так же продолжает всхлипывать Сарада. Они наперебой говорят о том, что случилось, смешивая извинения за необдуманный поступок с ужасом от того, что пришлось увидеть.       — Боруто, — голос отца жёсткий, в нем ни капли сочувствия или прощения. Младший Узумаки на свой страх и риск поднимает взгляд, отступив от отца, и тут же опускает. Тот зол и разочарован. — Ты отстранён от миссий вместе с Сарадой. Сакура, Ино, полное обследование, Шикамару — аналитический отчёт.       Все молча приступили к работе, не смея даже взглядом показать свои чувства от ситуации.       Уходя из кабинета, Боруто окидывает взглядом фигуру отца, что как никогда напоминал того, о ком матерые шиноби, ветераны говорили с трепетом и всепоглощающим уважением. Джинчурики Девятихвостого, Герой Четвёртой Мировой войны, Победитель Кагуи. Нанадайме Хокаге Конохагакуре. Волевой, жёсткий, уверенный в своём праве распоряжаться другими. От него такого бросало в священную дрожь.       Саске-сан подходит к нему совсем близко, ни капли не боясь этой чистой мощи, жёстко сжимает плечо, ловя его взгляд. Боруто кажется, что они могут общаться мысленно, потому что отец поджимает губы, а потом вздыхает. Опускает голову в жесте капитуляции, трёт переносицу пальцами. Он такой уставший сейчас, такой… Уязвимый. Мягкий на грани с нежностью.       Тётя Сакура подталкивает его в плечо — она хмурит брови, даже не взглянув на дочь и мужа — вся в раздумьях о последствиях их перемещения. Ино-сан тихо разговаривает с Сарадой. Они совсем не удивлены, их не задело право его отца распоряжаться ими, несмотря на тёплые отношения. Словно привыкли полагаться на него, доверять.       Лишь в кабинете на обследовании Боруто понимает, что его так зацепило в том безмолвном разговоре между отцом и сенсеем. Он ни разу не видел, чтобы отец смотрел так на маму. Словно она одна держит центр его мира в своих руках.       Для мамы — поцелуи вечером в щеку, улыбка, сочетающая в себе «я со всем разберусь» и «прости, мне опять нужно уйти». Мама никогда не встанет с ним рядом, принимая десятикратно умноженную мощь бомбы хвостатого. Просто потому, что будет лишь мешать. Саске-сан же принимает силу отца играючи, выдерживает его гнев, словно нет ничего естественнее вдавливающего в землю давления чакры, которая, кажется, кремирует тебя на месте. Сенсей лишь встаёт рядом и не приведи ками он тоже будет… Недоволен.       Они оба словно свиты из чистой силы, уровень которой оставил далеко позади кого угодно другого. Боруто с ужасом понимает, что это ненормально даже для шиноби, и отец с сенсеем до сих пор живы только потому, что их маски безупречны. Вечно ищущий себя, чуть ли не меланхоличный уже-не-последний Учиха. И не слишком умный, простоватый Герой, погребенный под бумагами. После увиденного в их прошлом, Боруто не может поверить, что кто-то может обманываться этим. Что можно всерьёз считать, будто расстояние имеет для них хоть какое-то значение. Для обладателя риненгана и джинчурики, тепло знакомого с каждым из биджу.       Боруто приходит в Резиденцию поздним вечером, решив извиниться. Он долго собирается с мыслями перед неплотно закрытой дверью, а когда наконец заходит — все раздумья вылетают из головы.       Отец спит головой на коленях Саске-сана, и в неверном свете настольной лампы выглядит моложе своих лет. Он в длинных серых штанах из мягкой ткани, застиранной футболке, на голове хаос. А сенсей почему-то смотрится очень естественно в брюках и водолазке, со свитком в руке. Второй, такой же забинтованной, он обнимает отца за плечи, совершенно не отягощенный тем, что тот ткнулся носом в его ладонь. У Боруто вся решимость улетучивается под его немигающим взглядом. Он не к месту думает, что у Сарады никогда не видел такого выражения глаз — «только потревожь его, и рискуешь не проснуться». Словно прямо сейчас Боруто ходит по тонкой леске, а сенсей умеет обращаться с ней виртуозно.       — Я… Хотел извиниться. — Сенсей молча склоняет голову, принимая. — Вы действительно готовы были его убить тогда, — вырывается шёпотом. Взгляд сенсея вымерзает в секунду. Боруто хочется думать, что он особенный, что ему расскажут правду просто потому, что это он. Сейчас он особенно остро понимает, что не имеет никаких прав на правду. Тем более об узах отца и сенсея.       — Тебе пора.       Глаза жгут злые слезы. Он станет достойным их доверия.