Огнем и железом

— She-i Ishar Cae Murekhalir. Neosfai niam Joiso Cherital-ual. Ни один из мон-кей не знает слов молитвы Предтечи, но смысл отпечатывается в их душах с каждым касанием лезвий друхари. Среди обреченных, среди жалких попыток отрицания, среди их собственных слов к их божеству, каждый перед лицом неизбежного внемлет и ясно осознает. Для них поэзию образов создает танец красноволосой ведьмы. Каждый павший с широко раскрытыми глазами, навеки запечатлевая алые небеса и синие пески, видит ее взмахи цепей, ведомые самой неотвратимостью. Для каждого из детей этого мира уготована молитва. Не убоявшиеся, сразив правдами и неправдами лишь одного из воинства Кровавого Дождя, вторят священным ветхим текстом, что победа неизбежна. Обреченные проживать предопределенный путь, они не ведают… Любая из нитей жизни, оборванная в этой битве, послужит высшей из целей, прекраснейшему из предназначений. Она вечно бьется в муках неутолимого голода, и Ее нужно насытить. Тем путем или иным, Она получит предначертанное число душ. Мрак, в котором теперь видны только алые кромки пластин Разорителей и обезумевшие разрывы монкейских гранат. Темнота, подобная самой Вечной Ночи, делает каждый из сотен звуков — от гортанной ругани до смеха инкубов — желанным дополнением к изысканной композиции. Как будто тлеющее поле боя вдохновляет Царицу Всякой Музыки на шедевр. В нем — чудеса, которых так желали надменные и алчные. Они жаждали зрелища невозможного, они получили его. Явившееся из теней в расколотых небесах воинство, которое чужой Золотой Бог решил не удостаивать ответным знамением, отвернувшись от блудных детей. Только слова Предтечи были теперь написаны на стенах, и каждый осознавший выставлял свою душу ярчайшим огнем в ночи. Участь не лишена и вызова. Тремя исполинскими стражами на пути Кабала встали те, кто дрогнуть не мог и ужаса не знал… Достойные. Неколебимые. Каждый — стоящий тысяч прочих душ. Каждый — неприступная живая крепость, усеянная орудиями гибели. За ними стоят сотни прочих воинов, но тех Кабал бы пожрал за мгновения. — Чужому не жить! Обманчиво неповоротливые колоссы, к которым не было пути верного. Раскаленные докрасна зубья на руках, способные обратить в пепел и развеять по ветру даже лучший из шедевров плоти — что и настигло ищущий в бою избавления от вечных мук конструкт, познавший сполна их объятия. Быстрота тел нападающих не имела смысла, когда разрывы и слепящий огонь, скрытые в груди их доспехов, накрывали видимое и невидимое. — Нет укрытия от ярости нашей, отродье! Они пришли не защитить лицемеров, а сразиться за жизни и души, и это искупляло многое. Пусть же тогда рассудит Та, Что Не Знает Покоя. Без слов Кабал разжал объятия, разлетевшись прочь от опустевших врат и обугленных улиц — туда, где исход был предопределен. Здесь же навстречу бесстрашным вышел сам Предтеча, Голос Ушедших. — Инопланетная мерзость — не тот город вы избрали своей целью! Они удостоили его приветствием, будто позабавленные тем, что тот выйдет лишь с правой и левой дланями своими — прекрасной цветущей алым Мортис и строптивой сотканной из золота Шу-Мар. — Замечена приоритетная цель. Братья, отправьте эту тварь на прокорм Варпу! Брошенный вызов не остался без ответа — первый среди равных, великан пожелал раздавить своей рукой, раздробить и испепелить. Его пламя и железо не остановил бы ни один клинок — но это и не нужно было. Круг серебристого сияния, как зеркало истины, принял в себя гневный выпад — и лишь когда рука и плечо гиганта провалилась вовнутрь Паутины, это зеркало рассыпалось на осколки, разделяя тело противника надвое. Уцелевшим оружием он пытался продать собственную жизнь дороже, но теперь это было бессмысленно — серповидные лезвия Мортис были быстрее. Первая из голов, вместе с похожим на посмертную маску расколотым шлемом, заняла предначертанное ей место на бедре. — Aartham niam Ara ad Tagathir. Sem id taluca na Angaur. Братья павшего не вняли предупреждениям, ярость затмила даже скорбь — но таков их выбор, предсказуемость и безрассудство. Новые разрывы озарили на мгновение копоть и пыль, и две хищницы в неуловимых глазом рывках оказались на плечах у посланников Золотого Бога. Те могли различить облик своей грядущей гибели… Но в рокочущих душах были теперь только всполохи гнева и отчаяния. Бессилия, как у жертвы, увязшей в грязи, когда глаза голодных фурий уже отражают свет в черном лесу. Для них теперь было уготовано лишь забвение. Яд, что убивает волю, но не лишает способности ощущать боль. Дар Черному Городу, много более ценный, чем жизни простых мон-кей — тех, на кого из россыпи порталов теперь обрушился дождь из осколков, завершая симфонию. Обмакнув обожженную кисть в искрящуюся кровь павшего, на порочной стене слуга Жаждущей поставил отпечаток ладони, обрамленный знаком Кабала и словами языка древних. Это послание и предупреждение, что прочтет только тот, кому оно предназначено. Теперь же время начала их конца. Об этом к рассвету возвещал вопль живой, недостойной быстрой гибели, снятой после недолгой борьбы головы царя лжецов и трусов, что Предтеча поднял над истекающим кровью городом. — Возложите последний камень последнего святилища. Символическое оставление единственного куска мрамора, что не будет закреплен, а выгоревшая пробоина в нем останется навсегда. Рукой Его Святейшества завершаются десятилетия восстановления по крупицам, могучий оплот Ордо Ксенос вновь обретет первозданный вид и возродится сильнее, чем был когда-либо, от первой палубы до последней. — Восславим же Бога-Императора за то, что удостоены чести лицезреть сие чудо мысли Человечества. Крепость, которая при рождении была чудовищем, порождением ушедших веков и вымерших чужаков, после каждого ранения становилась все более верным слугой Империума, ее сломанные кости раз за разом срастались крепче. Корабль принял подношение, впитал в себя память живых об умерших, и ожил. Вслед за тем, как венки и ритуальные чаши оказались перед бесконечными колоннами из красного мрамора, слуги Бога-Машины наконец пробудили Центр целиком. Не отдельные его части, как прежде — а все его тело. Исполин взревел, когда по его жилам вновь и без ограничений потекла мощь звездного света, статуи-стражи вновь начали видеть все сущее, орудия стали единой сетью, направляемой волей только лишь корабля и его хозяина. Знаменательный день… День, когда сектор, вечно защищенный волей Инквизиции, будет укрыт еще и тенью левиафана. Но для Его Святейшества и его правой руки собор вечного молчания — прежде всего, напоминание. Монумент тем, кто отдавал жизнь за Империум, и чей лик стал прообразом для мраморных изваяний. — Вот видишь, старый друг… Время исправляет все. Воздетые руки Карла Завиана, держащие вечный громовой разряд, навеки застыли в его последнем жесте: неповиновении неибежному. И стоя перед изваянием, Леди теперь видела в образе мистика неизбежность собственной участи. За все грехи наступает расплата, рано или поздно. Благодаря ей поныне жив Его Святейшество, и весь его Отдел вместе с ним. Даже те, кто презрительно молились при виде символов Схоластики Псайкана, чтят ее теперь. Считают, что при взгляде на статую наставника дознавателя переполняет гордость за Ордос, за достижения и за победы… Но никто из них не видит бремени, которое обеспечивало эти свершения. Карл некогда показал ей высшую добродетель самопожертвования, а она теперь чувствует только клеймо трусости. Только когти демона и его сокрушающий волю голос. Карл показывал, что будущее псайкера может быть иным. Что есть выбор, что не уготовано только вечность плыть по течению — и это только делает вину более тяжкой в глазах Императора. Повсюду, куда бы ни был теперь обращен взор, будут вечно выделяться два цвета, как сейчас — белый камень и черный мрак за ним. До конца дней, в каждой мелочи, напоминая каждое мгновение о мучительном пути, что она сама выбрала. Пути, где в конце не останется ничего, кроме хохота тварей Той Стороны, как бы Леди ни убеждала себя, что именно ее воля сильна, что именно она не опустится, не предаст и не сдастся. Записав в книге вечности, что этот путь к гибели она выбрала по своей воле. Смех демона в будущем так громок, что даже остальные порождения Варпа молчат и не смеют подавать своих ядовитых голосов, даже те, что заперты в ядре оружия на плече. Империум требует в таких случаях одного… Исповеди и покаяния. Но инстинкт — все инстинкты — требуют повременить с ними. Потом. Непременно. Но сейчас — точно не время… Откуда-то это известно наверняка. — Вы, разумеется, имеете право отказаться от приглашения. Очередная торжественно расписанная открытка, в тошнотворно учтивой форме извещающая Лорда-Инквизитора о приеме — и не будет неуместным сказать, что прием в его честь. Его подвиг, его победа, увековеченные теперь в искусстве, празднование нового начала и перерождения целого мира, где разве что не будет учрежден теперь во славу Лорда Валериана новый ежегодный выходной. И по взгляду господина Леди понимала: он отнюдь не горит желанием вместо своего священного долга предаваться ностальгии… Хотя бы потому, что помнит не триумфы, а жертвы. Но еще до озвучивания вердикта, Варп пошел волнами и начал, вопреки своему традиционному молчанию, шептать со всех сторон… — Отказываться будет невежливо. Разве есть у нас причины быть невежливыми? На мгновение предстала картина более омерзительная, чем даже падающий с неба пепел или вонь тлеющих траншей. Настолько, что скрыть реакцию не удалось, и не без удовольствия Его Святейшество отметил, как дознавательницу передернуло. — Эрнст… Не надо. Если ты отправишь меня туда, в платье, на светские беседы и торжества, я клянусь, я влечу в ближайшую звезду. И без чтения мыслей ясно, что он вообразил себе это же зрелище, и нашел весьма забавным, судя по ухмылке. — Одну? Конечно, нет. Их высший свет мне еще пригодится. В данном случае, отказать им — крайне дорогое удовольствие… А так как доверить тебе такую важную миссию я не могу, значит, обязанность моя. И видимое удовольствие, одно только удовлетворение от вида новой волны отвращения, которое для него стоит таких усилий. Даже при знании, сколько ругани может последовать, благо годы стерли в общении наедине приличия… Да и не пристало отсекать собственные мысли, ибо это означает лгать самой себе. Леди уже выбирала, с какого эпитета начать, чтобы продемонстрировать красоту и мощь родного диалекта, когда Варп подернулся туманом вновь. Как будто над ухом зазвенела игла, выпавшая из запаянного корпуса оружия за спиной. — И? Ты хотела аргументированно заявить протест? Это не черно-белый цвет Той Стороны. Вскрик в Варпе не побоялся даже его, чтобы объявить о себе. Притих на мгновение, прежде чем время остановилось, и чистая однотонная стена — все стены — пошли радужной рябью, проступая везде, куда бы ни был направлен Взор, одним и тем же очертанием. Смазанным отпечатком пятерни, будто умирающий прижал руку к последней опоре и медленно сполз на самое дно бездны. Визг стих так же быстро, как и появился, напоследок приняв несколько очертаний нот и бессмысленного говора. — Никак нет. Что оно хотело сказать? Та Сторона не подала ни намека, предупреждает она об ужасном, что случится в пути, или о том, что будет если не ступить на него, но раз подала голос… Значит, хотела изменить изначальный план. И неважно, чего она желает, не имеет значения, действовать по ее совету или вопреки ему. — Хорошо. Значит, можешь отправить формальный ответ, что Его Святейшество, со свитой и в сопровождении ближайшего окружения, принимает сей жест доброй воли. Как хорошо, что он не видит. Он не может видеть. Не привыкать с оружием и огнем в руках стоять у него за спиной, выжидая когда покажутся новые обличья гибели, новые угрозы, проклятия и предательства. Но то, что ждать их придется среди тех, кто хуже даже ксеносов, среди гнилой роскоши и лживых обещаний… Вот это действительно кара Самого Императора. — Будет исполнено. Могу уточнить… Нужна вся свита? И ясно каков следующий шаг. — Определенно. — Да что с тобой такое сегодня… Даже под несколькими слоями поля Геллера, белоснежный гиринкс не прекращал истошно орать, от надрывного плача до жалобных всхлипываний. Он не просто боялся… Он чувствовал со всех сторон нечто настолько ему чуждое, что перестал отличать минуты от секунд, а секунды от вечности. Попытку хотя бы погладить его между ушей Ромул встретил шипением и безобидным, но отчаянным взмахом мягкой лапы. Единственное, что удерживало его рядом — страх оказаться в одиночестве… Или он тоже пытался предупредить, донести, оградить. — Ну и сиди один. Почему-то питомец давно умершего Провидца так и не смог — или не захотел — подстраиваться под Леди. На руках у игравшей с ним, как будто это простая кошка, Мины — при всей неопытности той — он мгновенно успокаивался, начиная вылизывать руки, откликался на новое по-человечески произносимое имя, но только не у ее наставницы. Возможно, понимал много больше, чем казалось… Возможно, чувствовал даже давно выдранную с корнем черную метку. В любом случае, совсем скоро Мина увидит зверя вновь. Говорят, что животные быстро забывают, но только не этот… Ромул прибегал даже когда кто-то перекладывал ее вещи, месяцами лежавшие нетронутыми. Почему-то единственное, на что он отвлекся — это на вид обнажаемой иглы инъектора. Недовольно, недоуменно, с недоверием гиринкс уставился на тонкое острие, и презрительно фыркнул. — Зверюга лицемерная. Или просто выудил из памяти названой хозяйки, что обычно бывает у тех, кто нацеливает такие иглы в грудную клетку… Но здесь все же то, что на пятом десятке лет от роду Леди уже необходимо. Карл никогда не принимал ни единой дозы виталиума, даже когда тело от возраста начало тлеть заживо, и повторять его судьбу не хотелось. А может, тщеславие… После всех шрамов, болезней и болей, почему-то только мысль о потере вечно молодого вида заставляла подписывать договор с медикой и отказ от претензий… Не говоря уже о нежелании знать, из чего эта дрянь сделана. Плотно прижатые уши и сверлящий взор, зрачки у Ромула расширились так, что глаза казались почти черными. Удивительнее всего, что на все время, пока перламутровый состав перетекал из ампул, он не издал ни звука. И почему-то казалось, что на мгновение его мысли стали ярче. Конец тысячелетия. Еще немного, и наступит блаженное М42. На священные сочетания цифр, являющиеся во снах, на фоне слов безумцев о знамениях, нечисть из плоти и из мыслей стекается к телу Империума, как на пир падальщиков. И без предсказаний и видений ясно, что грядущий финал этого года — со всей его уже прошедшей грязью — они заставят никогда не забыть. — Весьма неожиданный визит. Смею заметить, мы ожидали вас позднее, ибо наш труд еще не завершен. Обсидиановая Цитадель больше никогда не будет холодной и застывшей в воспоминаниях. Многим из ее стен тысячи лет, узнаваемые углы вплоть до литых канделябров и потертых гобеленов, бессменен даже порядок фолиантов личной коллекции Маркуса Ифа, и все же… Будто при взгляде на них отпечатана только неизвестность. Отражение в Имматериуме совсем другое. — Он вечен, и длится всю жизнь, господин настоятель… Но мы не выбираем, когда придет наше время. Он стал… Другим. Как будто нашел себя. Будто освободился от груза немалого греха — но оба чувствовали в разуме другого тревожный ветер Варпа. То, что каждое мгновение напоминает одаренным, что время для Той Стороны ничего не значит. Быть может, месяцы труда над ученицей его ученицы не прошли для него бесследно. Некогда настоятель Иф, вопреки правилам, написанным кровью, спасал Леди от самой себя, а она в ответ привела ему следующую послушницу. Ее могли бы заклеймить ведьмой, еретичкой, уклоняющейся от правосудия, но только не теперь. Вошедшего в ворота из черного камня ждет только милость Императора. В одном из многих ее проявлений, и только от него зависит, каком именно. Когда-то пришлось самой пройти через них, чтобы выйти спустя пять лет… И церемониальная чаша, которую теперь сам настоятель Факультета 121 подносил гостье, напоминала об этом. Право, заслуженное за года под надзором Императора. У Мины же не было этих лет… А была судьба, исполненная прощаемого. Не людьми — и уж тем более не заслугами знатного рода — а Самим Золотым Троном. Девочка должна была погибнуть еще когда первый раз на нее позарилось чудовище из-за Грани. Когда гордыня матери заставила искать, как спрятать отметины Варпа, а не отдать Черным Кораблям. Когда в Своей милости Император отправил ее спасать. И дал увидеть в ней… Даже не себя. — Благодарю. Увидеть всех тех, кто этих стен не покинул. Увидеть, что сама она этот путь не пройдет. Годами пытаться обучить ее своими силами, пока и это не стало лишь новым кошмаром по ночам, о том, что однажды придет расплата и за такую дерзость. Какая мелочь — ничтожно малый срок, несколько месяцев — отделяет в Имперском Кредо жизнь ведьмы от жизни испытанного и признанного псайкера… — Это я должен был вас благодарить. Когда я вижу, кем становятся наши ученики… Вот истинная похвала в Глазах Его. И хотя умудренный и познавший настоятель не вложил ничего в эти слова, кроме сентиментального наслаждения своим долгом… Он только вновь напомнил. О том, сколько еще было причин, через столько лет, вернуться сюда. Почему тогда хотелось больше не видеть его лица, а теперь он — олицетворение надежд. О том, что несмотря на все заслуги, не может обучить чистоте духа тот, кто запятнан. Что нельзя дать повторить своей преемнице собственных ошибок. Что когда-нибудь перед лицом Повелителя Человечества придется оправдываться, и Он вопросит: почему не уберегла ты того, кто будет после тебя? А ведь на этот вопрос о стольких других за годы жизни ответа нет и не будет. — Прикажете пригласить? Почему-то на мгновение становится страшно. Страшно, что в недрах Варпа встретит другая душа. Так уже было. Такое в Схоластике Псайкана считается если не нормой, то по меньшей мере естественным ходом жизни одаренного. — Конечно. Едва токи Варпа просачиваются сквозь десятки поглотителей, страх отходит. Это она. Даже правила и звания не помешают обнять ее и прижать к себе. Отметить, как по-другому стали ощущаться ее когда-то золотистые волосы, ставшие жесткими и выцветшими от статики. — Я тоже скучала. Нет, не рано пришлось забирать ее отсюда… По одной лишь хватке, из неуверенной ставшей такой, какой мог обучить только самый грозный из биомантов Факультета, ясно, что нет больше неумелой Мины, едва справлявшейся с собой. — Вот он скучал больше всех. Не издававший ни звука с момента как он ступил на мрамор, гиринкс запрыгнул к послушнице на руки и уткнулся ей в шею. Неодобрительный взгляд настоятеля интересовал Ромула меньше всего. — Привет, мой хороший… Этот момент будет недолгим. Она быстро поймет, что Леди могла прибыть раньше назначенного срока только когда нужна помощь. Когда в одиночку не справится даже она. Но этот момент можно самую малость оттянуть, щелчком пальцев приказав подать запаянный ящик с печатями чистоты и врезанными в поверхность заклинаниями. — Есть у меня для тебя кое-что. Считай, это на успешное окончание. Одно из лучших чувств — удивление и ожидание чего-то хорошего в ее голубых глазах. И память о том, как когда-то, очень давно, Леди была ей, Миной. Такой же. Это отнюдь не лучшие из воспоминаний для псайкера. — Вот, попробуй взять. Она на мгновение замирает от невозможности того, что на Святой Терре, пусть и послу Его Святейшества, дозволительно просто внести в залы Схоластики. Но, чуть поколебавшись, все же протянула руку, чувствуя, как оружие пробуждается от касания. — Что… Это тот металл, который я думаю? Он же... Тяжеленный, но такое чувство будто сам рвется в руки. Не то слово. Не без гордости Леди вспоминает, как помогала удерживать осколки колдовского железа оружейникам, чтобы из потустороннего ревущего горнила сдержать и запечатать то немногое, что могло улучшить шедевр Винсента Джея. Посох, который сама она так и не взяла в руки за десятилетия, но теперь нашлось пламенное сердце, готовое взять его вместо самой дознавательницы. Череп на вершине, покрытый золотом, теперь сочился гневом последнего, кто владел этим железом из кузниц эльдарских богов. — Быть того не может. — Для тебя в самый раз. Может, хоть его ты не сломаешь. И тем удивительнее, что для пробы напитав контур — пока тот не раскалился докрасна, пока не начали дрожать даже подавители мощи Варпа по периметру — Мина в мыслях прогоняла что-то иное. — У меня… Я, в общем, не успела подарить в ответ. На Сангвиналию. И действительно… Тогда было уже не до того, не сложилось, чуть-чуть не удалось. Теперь уже была очередь самой Леди удивиться и с трудом сдержать эмоции, при виде простого деревянного футляра, подобные которому она держала в руках так часто… И не брала в руки очень давно. Кисти, которыми в молодости можно было, в часы вынужденных отвлечений, сотворить нечто, для разнообразия. Создать, а не разрушить. Запечатлеть, а не забыть. — Вот теперь… Можем и домой. — Вы даже не составите мне компанию на прощание? Он и не заметил иронии в голосе, ибо был поглощен другим. Настоятель не смог скрыть того, что после единственного слова, переданного мысленно посыльным, он ощутил… Даже не ужас. Нечто большее. Невозможное. Настолько, что одного упоминания имени Его Премудрейшества, властителя над всякой силой в стенах Схоластики, было достаточно вместо объяснений. — Указом Януса Сида, аварийный протокол 42, у нас самое щедрое несколько минут. Мысли настоятеля теперь были заняты не видениями, правилами и эмоциями, он отдавал в недрах Варпа повеления, исполняемые вспыхнувшими линиями заклятий и занавесами щитов. То, что бывает, когда к вратам Обсидиановой Цитадели вплотную подходит гибель. — Всемилостивый Император… Почему именно когда я здесь… Никто не отдавал Леди приказов, но только следовать в обитель Его Премудрейшества было теперь разумным решением. Что бы ни узрели его предсказатели, наблюдатели и астропаты, оно оправдает все предчувствия. — Не успеем укрыть всех. Бронеплиты и щиты из истинного серебра. Центральный зал сбора ковенов за считанные минуты Его Премудрейшество перестроил заново, расплавляя опоры и выстраивая из камней круги, один за одним. — Леди, это что за... Кто на нас здесь может напасть?! — Как же ты счастлива, что не знаешь, сколько ответов есть на этот вопрос. Готовь все защитные контуры, какие помнишь. Лишь единственный раз, когда-то, еще когда не было дано разрешения покидать стены Обсидиановой Цитадели, будущий дознаватель стояла перед Янусом. Не отвечая на вопросы, не каясь, не клянясь в исправлении и искуплении грехов — он сам, своей мудростью и властью, разобрал ее память от начала и до конца, и в его натиске внутри души было видно одно: воля этого человека несокрушима, даже гнуснейшие из исчадий Варпа не посмели бы подступиться к нему. А сейчас человек с несокрушимой волей боялся, глядя на сияющие сферы древних карт, отражающих течения Варпа везде, куда достает свет Астрономикона. И эти сферы шли трещинами, как если бы не было в них заложено цветов, что символизируют опухоль, растущую в центре. — Мой господин, это… Центр переплетений. Вдыхающая пасть морского чудовища, жадно поглощающая все, до чего дотягивалась. — Быть того не может… Эпицентр на… Форзаре? Хор астропатов, превозмогая расплавленные обручи и гармонирующие кристаллы, добывал из недр Варпа все, что видел. Если бы они и попытались остановиться, прекратить видения, попятиться и возжелать блаженного незнания, им бы уже не удалось сбросить хватку Той Стороны. Они видели, и с ними видели теперь настоятели, как растущая тьма — затмевающая даже черное солнце в вышине Имматериума — насыщается, пожирая сердце чужого мира. Что бы ни произошло там, какая бы ни близилась к концу развязка, оставалось только новое видение, озарившее всех астропатов разом, а затем начавшее милосердно быстро их лишать жизни. Золотые шпили и серебряные пирамиды, сфера, в которой зрело то, чего в реальности существовать не должно было. Лишь после этого, чувствуя как Варп начинает закипать, а подавители в стенах плавиться и гаснуть, Леди осознала… Время бессмысленно. Наблюдение бессмысленно. Что бы ни происходило там, оно случилось часы тому назад… Но его эхо только сейчас, совсем скоро, докатится до Терры. Проще говоря... Смерть стоит на пороге не Схоластики, а всех и каждого из ее учеников, везде, абсолютно повсюду. Новые вскрики агонии связанных между собой хоров и наблюдателей, все громче и громче, на Терре и вне ее, возвестили, что это только начало. «Узрите град пробужденный!» Не голос демона, катящийся эхом по Варпу. Исчадия Имматериума не могут постичь глубин смертной души, на которых играют иглы говорящего, это не их стихия… И их цель овладеть, одурманить, ввергнуть в пучину. Вестник же видения, ставшего явью, не тяготился тем, что будет с услышавшими его. Он желал удивить зрячих. Показать им чудеса. Каждому, кто в пределах галактики смел смотреть в Варп. Они в своей блеклой жизни могли лицезреть лишь мазки и скромные картины, а это было светило цветов и переливов. Один за одним. Сгорбленный бородач, схватившись за выбритую голову, пожелал только защититься от растущих в толще Варпа сил — и рядом с ним каменная стена обратилась в жидкость, принимая в себя и смыкаясь вокруг тела, пока не остался лишь отпечаток, похожий на вмурованную статую. Рядом с ним рыжеволосый ученик, пытаясь выдрать из давно отсутствующих глаз все новые и новые образы, исступленно желал не видеть больше ничего — и когда наконец упал замертво, не было больше в его теле ни единого целого нерва, способного уловить хоть что-нибудь. Не желавший слышать собственных криков смолк, когда его уста исчезли, слившись в маску без черт лица. Убоявшаяся, что ее вырвет от новых видений, согнулась в муках, и не было разумных объяснений тому, что могло произойти с ее телом изнутри. Вот теперь образ разлома, разорвавшего пространство, был так ясен, будто сиял в небе над головой, не давая не смотреть на то, что засело в его центре, на сотканную из невозможных частей икону перемен. Все попытки остаться в реальном мире разбивались о гладь Грани, затягивая вовнутрь тем сильнее, чем больше каждый из наблюдателей сопротивлялся. Призывавший лик Императора астропат, желавший укрыться за священным символом, в безумии вырвал собственный череп из уз плоти, отбросив прочее тело, держа в воздухе окровавленную и ободранную кость только усилием гаснущей внутри нее мысли. Дожидаться, что будет с ним дальше, не было желания — и один выстрел оборвал агонию. Но то был только он — а за ногу тут же хватила стремительно теряющая пальцы рука, обращающаяся в бесформенный извивающийся вырост. — Спасите… Новые слова из уст бывшей зрячей уже оказались только шипением. Даже когда она упала замертво в блаженном избавлении от мук, кожа продолжила покрываться чешуей. «Желайте. Просите. Молите, о Владыка, об избавлении!» От новой волны уже смогла закрыть, рассыпавшись за мгновение до спада, только брошенная против нее вся мощь, что была. Все, что осталось от накопленного другими, наспех собранное, и одно Леди знала точно: второго подобного натиска она не переживет. А голоса Той Стороны и не думали стихать… Пока в ответ им не прозвучало одно повеление Его Премудрейшества. — Ни слова больше. Беззвучные молитвы ему освободить от проклятия, против уговаривающих сдаться шепотов Варпа. Но Янус лишь ударил посохом о камень, заглушая звоном в обоих мирах все прошения. Слова были для чародеев, неспособных овладеть безмолвной, чистой энергией, и полагающихся на заклинания и ритуалы. — Пока сияет Свет Его, ты останешься в пустоте между мирами, отродье. Новый наплыв видений заставил упасть на колени, но даже сквозь них, виден был неколебимый лик. Через образ рвущего цепи, исцеляющего страшные болезни потерянного князя, ищущего путь домой, видны вспыхивающие алым огнем глаза, как два красных опала во тьме. Через то, как миры дробятся на части, но остаются целым, пробивается сухой и угловатый образ, вместо прежних зеленых одежд объятый саваном из света, парящего над землей. Время по всей Обсидиановой Цитадели замерло, когда обманчиво человеческое обличье ее властелина — внешне аккуратно уложенного, черноволосого и чернобородого — сменилось бесконечными гранями самоцвета, дробящего зеркало реальности и запирающего вне ее все, чего в ней быть не должно было. Пораженных сверх меры оно обратило в иссохшие мумии, остальным же дало главное. Возможность побороться на равных за свою душу. — На твоем месте, я бы сосредоточился не на этом образе… А вот обладателя иного голоса, прозвучавшего едва стих гул катящегося по Варпу катаклизма, Леди знала очень хорошо. Он не подходил ближе, будто опасался сам остаться в зазеркалье навечно, но он не побоялся даже святости Терры. — Прочь. Не до тебя сейчас. Однако что он имеет в виду, не нуждается в пояснениях. Ее — отмеченную печатями Бога-Отступника — уже не будет преследовать мгла, явно сотворенная под влиянием Тзинча, чье пламя и образы нельзя спутать ни с чем. Но этот мрак пойдет дальше, и попытается забрать другую душу, рядом с ней. — Это только начало. И я пришел помочь тебе спасти ее и себя. Всю дрожь от страха приходится загонять поглубже и разрывать завесу, пробиваясь дальше. К ученице, над челом которой уже замерли челюсти детей Владыки Перемен, даже вне времени меняющие форму. — Сгинь. Я больше никогда не впущу тебя, мразь, к себе в голову. Стоящий за спеной, наблюдающий за каждым шагом — или скорее за жалкими попытками двинуться вперед, с подволакиванием ног — демон стал напоминанием. О том, почему поддаваться и сдаваться нельзя. О том, что в Варпе все грехи живут вечно. О том, что даже преодолев любые из опасностей Той Стороны, победив любого из врагов мира реального, Леди будет жить в страхе возмездия. — Иронично. Мы меняем силой воли все, кроме людей. Вы меняете все, кроме себя. Голубое пламя, единственный из даров Той Стороны, что никогда не знает ни промаха, ни пощады. В замершем отражении, многочисленные глаза слуг Тзинча устремляются на расцветающий огонь, и на мгновение — прежде чем обратиться от его касания в прах — в каждом из этих глаз видно то, что обычно видит демон в глазах человека. Страх перед неизбежным. — Еще есть мудрые мысли? Изыди. Порождение Малала растворяется в переплетениях черной тени и белого дыма незадолго до того, как разбитый калейдоскоп между реальностью и Той Стороной наконец собирается обратно, трещины зарастают, и во всей Схоластике — если не во всей галактике — не остается ни одного хора астропатов, не изувеченного или не убитого откровениями. Месть, свершившаяся вдалеке, теперь донесена до Империума так, что никто не посмеет притвориться, будто не слышал о ней. С ожившим временем вновь возвращаются в реальность и настоятель, и Его Премудрейшество, холодно начиная считать потери. У них нет времени на посла Ордо Ксенос… И возможно это к лучшему. Только привести теперь Мину в чувство и забрать ее домой. Если безглазый Страж Контрастов прав, это и правда будет только лишь первая глава в страшной летописи последнего года. Искалечить разум ученицы они не успели. Когда та открывает глаза, худшее что остается в ее воспоминаниях — это появившаяся в вороных волосах Леди белая прядь. Седая от пережитого или же ради забавы вытравленная Варпом, чтобы снова напомнить о себе… Не так важно. — Ты как? Она даже не осознавала, что видела. Не успела, к счастью. Только вцепилась намертво в рукоять жезла, все эмоции, весь наплыв и всю лишнюю мощь переместив в колдовское железо, готовое пожрать любого демона… Умная девочка. — Я… Я даже знать не хочу… Взгляд у Мины вновь смещается к черепу в навершии. — Леди… Ты его держала при себе столько лет, и ни разу не взяла в руки? В нем нет даже твоего отпечатка. Встать и идти без ее помощи уже не получается. Но времени оправиться от последствий все равно не будет. — Это я тебе потом расскажу. Давай прочь отсюда. Раз в тридцать лет навестила — и хватит с меня… Только прочь отсюда. Схватить за шкирку гиринкса, выгнувшегося и прижавшего уши, обреченного видеть вместе с живыми и мертвыми, и быстрее покинуть это место. Потому что иначе придется снова видеть, что стало с теми, кого не удалось Обсидиановой Цитадели ни укрыть, ни милосердно убить на месте.