Три шарика до насыщения

      Несмотря на раннее свежее утро, когда с зеленой травы еще не сошли прозрачные кристаллы росы, в столовой Зала Мэнпо уже вовсю кипит жизнь — и вода в больших котлах, предназначенных для приготовления пищи. Они шипят, шкварчат и бурлят, в негодовании ворча на внезапного гостя, вынуждающего их работать уже спозаранку, и из-за этого от них валит густой тяжелый пар, погружающий в сизую туманную вуаль все немаленькое пространство кухни.       Мо Жань отвлекается от процесса приготовления и выпрямляет спину, небрежно смахивая со лба белым полотенцем капельки пота. Пространство от стены до стены настолько плотно заполнено паром, что едва ли можно разглядеть что-то далее одного чжана. Падающий в открытое окно солнечный луч, преодолевая испарения и преломляясь во влаге, высвечивает красивое лицо молодого заклинателя с ярко сияющими омутами глаз и нежными, налившимися ямочками на щеках, появившимися в результате довольной улыбки.       Еще со вчерашнего вечера Мо Жань запланировал порадовать Учителя в честь его пробуждения от длительного сна, — мысли об этом все еще заставляли его лоб страдальчески хмуриться, отчего выражение его лица принимало вид крайнего раскаяния и разбитости, — и потому заранее выпросил столовую в собственное распоряжение, чтобы до наступления времени подъема всех остальных обитателей Пика Сышэн успеть приготовить любимые лакомства Чу Ваньнина. И, конечно же, они не могли не включать в себя сладкие шарики Танъюань из отборной рисовой муки.       Сладкое Чу Ваньнин любил больше, чем любую другую еду — в бытность Наступающим на Бессмертных Императором Мо Вэйюй приказывал поставлять к Дворцу Ушань лучшие лакомства с каждого уголка страны, чтобы впоследствии полным снисходительности жестом отправлять Чу Ваньнину коробку угощений в знак своего милосердия. И сколько бы его Учитель ни щерил зубы и не выпускал когти, хрустящие лотосовые пирожные со сладкой бобовой пастой всегда оказывались съеденными. Тогда Мо Жань думал, что поставлял Учителю лакомства лишь для того, чтобы заставить его ощутить собственное унижение от столь демонстративной подачки, а когда осознал, что, если Чу Ваньнин не съедает хотя бы часть, душу терзает когтями не только яростная злость, но и досада — предпочел об этом не думать.       Сейчас первый рисовый шарик уже покоится в тарелке с небольшим углублением, залитым теплой водой, и услаждает взор приятным глазу нежным пастельно-розовым цветом. Он имеет идеально круглую форму, размера которой хватит и на один укус, а упругое тесто влажно блестит каплями сладкого сиропа, стекающего по его стенкам.        Мо Жань позволяет себе помечтать и представляет, как Чу Ваньнин изумится при виде этого лакомства, опустит свои длинные пушистые ресницы, ночной занавесью сокроющие глаза, сияющие холодом далеких звезд, и, возможно даже, сперва растерянно и смущенно кашлянет в сторону, но тут же спохватится, возвращая на свое лицо сдержанно-равнодушный вид. При возникновении всплывающих в его голове образов Мо Жань ощущает, как на его сердце мягким куском масла растапливаются самые теплые и светлые чувства, и руки уже машинально тянутся к ингредиентам для приготовления следующего рисового шарика.        Мо Жань ловкими знающими движениями заворачивает сладкую кремовую начинку из бобовой пасты в еще слегка вязкое и липкое тесто и, пока один шарик Танъюань отправляется в кипящую воду, быстро приступает к приготовлению следующего.        Рисовое лакомство в воде слегка увеличивается в размерах, и нежная оболочка постепенно принимает все более округлую форму, привлекающую своей гладкостью и аппетитностью. Мо Жань вылавливает его прежде, чем шарик успевает разбухнуть сильнее положенного, и вскоре всю ту же самую процедуру проделывает со вторым.        В неглубокой миске три сладких десерта источают манящий запах и привлекают взгляд своим блеском. Мо Жань выбрал для приготовления разные цвета: пастельно-розовый, похожий на ранние лепестки хайтана, нежно-голубой, напоминающий бескрайнее безоблачное небо, и совершенно белоснежный — как многослойные строгие одежды Чу Ваньнина.       Его учитель как-то упоминал, что обходится ровно тремя шариками Танъюань — этого количества достаточно, чтобы распробовать вкус и почувствовать насыщение.       Он думает о том, что управился за более короткий срок, чем планировалось, и потому, рассудив, что в столь ранний час в столовой все равно еще некоторое время никого не будет, беззастенчиво стаскивает с себя верхнюю рубаху, открывая взгляду обнаженную крепкую грудь, сильные плечи и сформированный очерченный пресс.       Еще в подростковом возрасте Мо Жань мог похвастать хорошим телосложением: он был подтянутым, ежедневные физические нагрузки сделали его мышцы рельефными, тело — выносливым, и уже в в свои шестнадцать он пользовался популярностью как противоположного, так и своего пола. Юношество и странничество заставили его кожу покрыться ровным загаром, покатые плечи стали шире, талия — уже, а длинные ноги приобрели натренированность.       Рубаха отбрасывается на полку, и взгляд Мо Жаня вновь цепляется за тарелку с лежащим в ней лакомством.       Мо Жань не без удовольствия подмечает, что все три круглых шарика получились почти одинаковой формы: идеальны для того, чтобы быть поглощенными одним укусом, ровно по размеру рта его учителя. Прожив с Чу Ваньнином бок о бок практически две полных жизни, он уверен, что в этой информации он точно не мог ошибиться. В столовой Зала Мэнпо Чу Ваньнин не так часто брал шарики Танъюань себе на десерт — на вкус они ощущались более пресными, чем следовало, более липкими, чем следовало, и с более, чем следовало, толстыми стенками. Неудивительно, что маленький узкий рот его учителя, который в прошлой жизни мог принимать два пальца Императора, Наступающего на Бессмертных, но с большим трудом принимал его член, часто повреждая растянутые уголки губ, был не в состоянии справиться с таким размером сладости всего лишь одним укусом.       Мо Жань не сразу замечает, что рассматривает приготовленные шарики из рисовой муки слишком неотрывно и пристально, невольно уходя мыслями в совершенно неприемлемое русло, и с трудом вдыхает, торопливо хватая со стола полотенце и промокая им взмокший от усердия лоб. Витающий в воздухе густой пар застилает глаза и мешает свободно дышать, но он должен подождать, пока шарики остынут, чтобы положить их в корзинку с остальной разнообразной едой.       Неясное волнение, опустившееся на его грудь вместе с давлением воздуха, колыхается где-то меж ребер, словно рыбка в маленьком сосуде, расплескивающая воду о стеклянные стенки своим плавником.       Мо Жань вдруг прищуривается: нет, третий рисовый шарик все же не был совсем белоснежным — его цвет оказался ближе к парному молочному, и, если не приглядываться, то этого нельзя заметить, но Мо Вэйюй почти утыкается носом в тарелку, стараясь припомнить, почему этот цвет вызывает в его голове какие-то смутные образы и странным образом волнует тело.       Тяжело сглотнув, он понимает.       Алые простыни его императорской спальни, испачканные в белесых подтеках после их с Чу Ваньнином полной соития страстной ночи.       Кремовые капли, покрывающие лицо стоящего на коленях Чу Ваньнина, запрокинувшего к нему голову под властной хваткой крепкой руки с намотанными на ладонь волосами.       Следы его нетерпения, стекающие по бледным дрожащим бедрам, по краснеющим ягодицам, собирающиеся возле сжатого…       Чан раскаленного желания обрушивается на него, обливая с головы до пят, и желание — животное, яростное, неудержимое, — стремительно собирается внизу живота, там, где уже натягивается легкая ткань фартука, не в силах прикрыть размеры его возбуждения.       Мо Жань вцепляется пальцами в столешницу. Его темнеющий от похоти взгляд останавливается на тарелке с Танъюань, и слова, мантрой звучащие в голове, о сохранении, сбережении и уважения учителя, жалко плавятся в кипящей страсти его вожделения.       Мо Жань мог сколько угодно бежать от себя из прошлого. Но убежать от своей похоти к Чу Ваньнину он был не в силах.       Мо Жань срывает с себя фартук, почти болезненно сжав собственный стояк через ткань белых штанов. Он чувствует, что если бы не ладонь, на которую он совершает опору, он бы рухнул от слабости на не чувствуемый под ногами пол.       Его член наливается, тяжелеет, ноет и пульсирует от недостатка внимания, и Мо Жань торопливо проходится несколько раз по нему ладонью, прежде чем, бегло оглянувшись и убедившись в собственном одиночестве, словно подросток, впервые тайно познающий плотское удовольствие в своей комнате, вытащить его из штанов.       Капля пота собирается на его виске, жгуче скатывается по лицу и, задержавшись на подбородке, срывается, разбиваясь о сжатый вокруг стояка кулак. Мо Жань до скрипа стискивает зубы, до кругов под веками зажмуривает глаза, пока перед ними не остается лишь одно видение — бледные тонкие губы, сперва сурово сжатые в узкую полоску, а затем слегка дрогнувшие, словно их обладатель увидел нечто удивительное.       Рисовые шарики.       Чу Ваньнин увидит рисовые шарики.       Мо Жань представляет, как вздрагивают губы его учителя, когда он обнаруживает на своем столе любимое угощение. Как их лепестки слегка приоткрываются, и кончик острого языка, на мгновение мелькнув в поле зрения, мимолетно мажет по ним, неосознанно смачивая их в предвкушении трапезы.       Мо Жань хорошо знает, что язык этот горячий, влажный и упругий на ощупь, что когда в прошлой жизни он посасывал его и прикусывал, не давая вырваться из поцелуя, Чу Ваньнин под ним начинал постанывать и елозить.       И хотя способности его Учителя в оральных ласках в прошлой жизни оставляли желать лучшего, Тасянь-цзюнь получал истинное извращенное наслаждение, когда чувствовал, как этот язык упирается в его орган, силясь вытолкнуть из своего рта, а затем невольно проезжается по всей длине, стоило Мо Вэйюю лишь слегка протолкнуть вперед бедрами.       Он сжимает пальцами бархатную головку, нетерпеливо растирая по ней прозрачные капли предъэякулята, а затем несколькими резкими движениями проходится влажной от собственных выделений ладонью по всей длине.       Мо Жань представляет, как Чу Ваньнин зачерпывает ложкой один из рисовых шариков и подносит ее ко рту.       Движения его руки становятся все быстрее. Удовольствие, скапливающееся в теле, искрит, словно кипящее масло, и его обжигающие вспышки натягивают нервы до предела.       Мо Жань представляет, как губы его Учителя приоткрываются, принимая соблазнительную округлую форму буквы «о», а затем медленно обволакивают собой белый шарик, и капли сладкого сиропа, срываясь с его стенок, капают на чужой язык и омывают губы, делая их цвет немного насыщеннее, а вкус — намного слаще.       Мо Жань сжимает себя у основания, и из его горла вырывается низкий хрип. Он резко склоняет голову, не позволяя себе закончить так рано, пережидая прошедшийся разряд удовольствия, не получивший выхода, по всему телу, и стремительно возвращает темп, надрачивая вновь.       Он представляет, как ловкий язык касается упругой рисовой оболочки, слегка продавливая ее форму, чтобы оценить вкус поверхности, посмаковать ощущения.        Мо Жань почти матерится себе под нос, когда ему вдруг видится — нет, почти чувствуется, — как этот влажный язык, исследуя, касается не лакомства, а его собственного члена, сейчас, прямо на этой кухне, как горячее дыхание чужого рта сосредотачивается вокруг истекающей смазкой головки, а нежные губы смыкаются вокруг нее плотным кольцом.       Уважай! Почитай! Оберегай его!       Уважай! Почитай!..       Ува…жай!..       Мо Жань совершенно точно был осведомлен о размерах рта своего уважаемого Учителя.       И совершенно точно не планировал превращать приготовление сладких шариков из рисовой муки во что-то настолько пошлое, неправильное и запретное. Почитай его, уважай и оберегай! Но стоило ему только представить, как Учитель попробует это лакомство, как вся его выдержка стремительно разлетелась по ветру.       И, черт возьми, он бы трахнул Чу Ваньнина в рот прямо на этой кухне, он бы хотел поставить его перед собой на колени, задрать, схватив за волосы, его голову, заставляя поднять свое красивое лицо, и по-настоящему вспомнить в этой жизни, как ощущается узость и жар этого рта, когда его член протолкнется между сомкнутых губ.       Мо Жань бессильно рычит, тряся головой в стремлении отогнать неправильные образы своей прошлой жизни, и яростно вколачивается в собственную руку, словно надеясь, что низменные похотливые мысли выплеснутся вместе с оргазмом и перестанут его преследовать.       Когда зубы Чу Ваньнина в его представлении надрывают тонкую рисовую пленку, выдавливая на язык вязкую сладкую начинку из бобовой пасты, Мо Жаню хочется взвыть от жара, что мечется в нем языками пламени, лижущими каждую клеточку тела.       Он ласкает себя грубыми, ожесточенными рывками, толкаясь бедрами в свою же ладонь, и память о сильной мышце чужого языка и о сладкой влажности чужого рта заставляют его колени дрожать, а низкие рычащие стоны прорываться сквозь сжатые зубы.       Еще немного…       Еще несколько движений ладонью — Чу Ваньнин в его фантазиях снимает языком капли сиропа с собственных губ, — и Мо Жань гортанно стонет, обильно изливаясь неправильным наслаждением в собственную ладонь.       Дрожащий, вспотевший и совершенно потерявший над собой контроль.

***

      Он приходит в чувство, обнаруживая себя рухнувшим на колени посреди кухни, затянутой сизым паром. Страстное алое марево, застилающее глаза, постепенно расступается, а вместе с ним неохотно уползают и развратные мысли, уступая место раскаянию.       Мо Жань торопливо вытирает полотенцем свою влажную руку — почти брезгливо выбрасывает его в мусор, — и поспешно приводит себя в порядок, натягивая рубаху на тело.       Мышцы его грудной клетки еще ходят ходуном от тяжелого дыхания, восстанавливающегося после бурного оргазма.       Он упаковывает сладости для Чу Ваньнина, собирая их в принесенную корзинку, и он хотел бы поклясться себе в одном: что это не первый, но последний раз, когда он позволяет таким грязным мыслям проснуться в отношении его уважаемого Учителя, — но слишком хорошо понимает, что как бы противен ни был себе со своими порочными мыслями…       — Ваньнин…       Чу Ваньнин всегда был его слишком желанной сладостью.       И ему потребуется всего три шарика для насыщения.