Пятьдесят пять часов

— Сколько? — Серебряный час за обоих. — А сколько у нас есть? — Девятнадцать железо-никелей. С половиной. Кири выругалась. — И нам точно никто больше не объявит? — жалобно спросила Льяма; но по ней было видно, что ответ она и так знает. — Шэннон объявит, — мрачно сказал Джей, — но тогда мы будем должны человеку, который нас самих может сдать в рабство. Извините, я на такое не подписываюсь. Кири выругалась ещё раз. …Четверо стояли у входа в Загон. Трое смотрели на прайс-лист, который четвёртый видеть не умел. Он мог, конечно, попросить вывести его в видимый спектр — но зачем? Проверить, что Майтимо и Финдекано значатся в нём как Майтимо и Финдекано, или как «эльфы классические», столько-то процентов отклонения от оригинала? Слово-то какое — «классические»… Поэтому Моро изучал сам Загон. Об этой лавке он раньше слышал, но видел её впервые. В отличие от прочих лавок, здесь не было стен и крыши. Никакой вывески. Обычная лужайка, обнесённая каким-то намёком на ограду — столбы, проволока. Даже ворот не было, не говоря уже об охране. В Загоне служили смотрители, но пока их не звали, они не показывались. Мало ли нищих бродило вокруг, подсчитывая гроши. Сегодня Основатели устроили на острове плохую погоду, для свежести и разнообразия. Вершина Рокадеро скрылась в тучах. Время от времени тучи проливались ливнем, но сейчас просто моросило. На море ярился шторм. Отсюда берег не был виден, но ветер нёс резкий запах водорослей и йода. Холод пробирал до костей. Скитальцы не замечали холода. Всё окружающее для них было не более чем красивой картинкой. Но пленники Загона холод чувствовали. Моро тоже стучал зубами — и молчал, уверенный, что поделать ничего нельзя. Но минуту назад Джей увидел, что его трясёт, и вынул из воздуха овечий полушубок. …Смотрители Загона скитальцами не были и мало чем могли помочь товару. Женщины-пленницы забились в домик смотрителей, но места там не хватало, и мужчины укрывались под каким-то тряпьём, уже промокшим насквозь. Костёр жечь здесь было не из чего. Кто-то держал крупный кристалл, излучавший жар и свет, но кристалл тоже не мог обогреть всех. И это не было пыткой. Над ними не издевались. Их не мучили намеренно, желая чего-то от них добиться. Никто не наслаждался страданиями замёрзших рабов. Просто буря прекрасна после многих дней жаркого лета, величественно штормовое море, а дождь так чудно стучит по крышам… «Осы» продолжали вполголоса обсуждать, как им теперь быть. Огорчённая Льяма даже позволила промокнуть своей шерсти. Кири то выпускала, то прятала хищные зубы. Джей убрал прайс-лист Загона и с тоскливым лицом просматривал объявления о работе. Они ничего не замечали. Они вправду хотели помочь. И они, кажется, попали в переделку. Но они тоже не замечали. «Зачем я здесь? Зачем я сюда пошёл? Зачем я узнал всё это?!» Насколько проще было бы оставаться… дома. Пусть «дом» был не слишком уютным местом, но хотя бы понятным. И там под рёбра злу всегда можно было воткнуть что-нибудь стальное и острое… тут, впрочем, тоже, только зло засмеётся и скажет, что это хорошая шутка. Бессилие изводило Моро, но ещё хуже бессилия — невероятно, неправильно! — было знание. Оказывается, знание тоже могло стать пыткой. Никогда, никогда он не хотел бы знать, почему брата и Финдекано продают парой. Как забыть эту мерзость? Родичи не обращали на него внимания, как будто не видели его. Не узнавали? Память повреждена? «Они здесь давно, — без слов объяснил ему кто-то из тройки, — иначе бы не попали в Загон. Они видели слишком многое. Сейчас они пытаются сохранить… остатки себя, поэтому полностью сосредоточены на себе. Не зови их и не внушай им надежды, которая может оказаться ложью». Моро мрачно кивнул. Принудительное и внезапное осанве по любому поводу — невозможно угадать, когда Осам будет лень говорить вслух, а когда нет, — вышло тем ещё испытанием. По сути, его вовсе не стоило называть осанве, это был другой, человеческий вариант мысленной речи, намного более поверхностный. Осанве — взаимодействие глубинное и очень серьёзное. Люди тоже могли сказать мыслью что-то личное, но так же часто говорили что-нибудь неважное, не заслужившее произнесения вслух. У Моро не было другого способа услышать их, поэтому он терпел. Ощущалось это как… подзатыльники, что ли. Не смертельно. Он не жаловался. Осанве подзатыльниками — это самая малая и незначительная проблема из всех. Смириться с беспомощностью и ждать молча он не мог. — Постойте, — начал он, — я правильно понимаю, что вам не хватает денег и их нужно где-то достать? Осы оглянулись на него. — Если бы всё было так просто! — А в чём сложность? Жестом фокусника Джей вынул из воздуха и показал картонный квадратик с движущимся рисунком: один железо-никель. — Это не деньги, — сказал он. — Мы так их называем просто по привычке. Это сертификаты на время работы, человекочасы. Их можно использовать как деньги, но не в точности так. Часы объявляют у менялы, и потом их нужно отрабатывать. Нельзя просто наобъявлять часов и ничего не делать. И украсть их, как крадут деньги, тоже нельзя — они сохраняют память о том, кто их объявил, и кому и за что они переходили. — Нам больше ничего не объявят, — вздохнула Льяма, — потому что мы в чёрном списке. — Почему? — Мы давно выбрали все лимиты, пора было отрабатывать. И нам предложили работу. В составе килл-тима! Мы отказались. — На Тортуге не то, чтобы много работы. Если ты не золотой мастер, то перебирать предложениями… так себе стратегия. — Отказ убивать нам бы простили, — сказала Кири. — Но нам заказали только доставить килл-тим на место. — Ага, и торчать там, наблюдая, как они работают, — дополнила Льяма. — Потому что убить скитальца — это очень долго. Даже толпой. — То же дерьмо, только в профиль, — закончил Джей. — Мы не для того спасаем эльфов, чтобы убивать людей. — В общем, теперь мы в чёрном списке. — Что можно сделать? — Только надеяться, что их скоро продадут, — Кири дёрнула подбородком в сторону Загона. — Кому-то, кого можно обворовать… Загон обворовать нельзя. Тут худшая защита из всех — полностью открытые процессы. Потому что сэконд-хэнд, и всем наплевать не только на товар, но и на покупателей. Джей вздохнул. — Я не понимаю половины того, что вы говорите, — честно сообщил Моро, — и половины того, что происходит. Но это неважно. Я могу помочь. Я могу… делать вещи. Украшения. Сделать что-нибудь ценное. — Вещи? — переспросила Кири, внезапно став грустной. — Украшения? Она протянула Моро руку, сжатую в кулак. Моргнула, на миг сосредоточившись. …На её раскрытой ладони лежал Сильмарилл. Подождав немного, пока поражённый эльф убедится, что это точно такой же Сильмарилл, как творение рук Феанаро, Кири сомкнула пальцы и убрала руку, проворчав: — А мне даже серебра не объявляют. — Вещи ничего не стоят. — Дизайн-проекты стоят, — заметил Джей. — Минуты они стоят, если ты не гений, и у тебя нет имени. И ещё хрен дождёшься, пока кто-то купит из стока. Короче, не вариант. Все трое понурились, согласившись друг с другом. Осы чувствовали себя побеждёнными. И вот тогда Моро осенило. — Друзья, — начал он, — друзья, слушайте!.. Продайте меня! Вот тут их растаращило! Любо-дорого посмотреть. — Чё? — Что?! — Ты охренел? — Да не насовсем же! — Моро даже развеселился, глядя на ошарашенных Ос. — Продайте, а потом украдите обратно. Я у вас такую сказку прочёл, человеческую. Только там коня продавали. — Совсем крыша поехала! — Льяма всплеснула ушами. — А если мы не сможем тебя украсть?! И ты там останешься насовсем? — А если тебе скрипт поставят? — Кири отрастила дополнительную руку, чтобы постучать себя по голове. — А если тебе привязку поставят, об этом ты подумал? Тебе станет хорошо, и ты не захочешь, чтобы тебя крали. — Стукнете по макушке и утащите, — смеялся Моро. — Нет, нет! Слишком большой риск. — Эй, я не предлагаю продавать меня с аукциона! Продайте меня энтице. Её-то вы наверняка сможете обокрасть. — Какой ещё энтице? — Ну, той девице с ветками из бара. Она же за меня пятьдесят пять золотых давала. Пятьдесят пять золотом! Готов побиться об заклад, у вас в жизни столько не было. Только подумайте, сколько вы всего сможете с такой кучей денег! — Часов. — Неважно. Осы призадумались. Человеческая несовершенная память — то немногое, что оставалось неизменным даже здесь. — Ветки помню, — сказал Джей, — а из кого они росли? — Ты чего, — удивилась Льяма, — это ж Лека Лиртис! Я думала, её все знают. Она так-то клёвая. — И она — идеальный вариант, — вдруг сказала Кири. Глаза её стали круглыми и птичьими. — Почему? — Лека — режиссёр. У неё куча золота, потому что она делает крутые шоу. Но она. Нихрена. Не умеет. Программировать! — Кири встопорщила перья. — Она идеальный кандидат. И не поставит Моро скрипт, потому что тупо не умеет. Если захочет, ей нужно будет у кого-то заказать, а мы успеем украсть Моро до этого. — Ты ей нахамила, — напомнил Джей. — Я буду очень жалко и униженно извиняться, — пообещала Кири с коварной зубастой ухмылкой. — Пятьдесят пять золотых! Мы сможем раздать все долги. — И ещё куча золота останется, — Джей покачал головой. — Но это тоже не вариант. Жаль вас огорчать, но ничего не выйдет. — Почему? — Моро опять забыл, что здесь у него нет аванирэ. Она же прочитает весь наш план, как будто он на нём буквами написан. — Но ты же можешь сделать фальшак, Джей, — Кири уже загорелась идеей. — Не заглушку или защиту, а именно играющий фальшак с адекватными мыслями и чувствами, улавливаешь? Ну да, они будут однообразными, но как будто в таких ситуациях бывают другие! Уши Льямы выражали противоречивые чувства. — Ребята. Ребята. Мы что, правда обсуждаем, как нам продать Моро? — Ну не я же один должен думать, как нам меня продать! …Бар был позавчера. Кто-то из троицы решил показать Моро, что Тортуга населена не одними жуткими мерзавцами, здесь есть приятные места и симпатичные люди. Моро сомневался, что его можно переубедить, но спорить не стал. Столики стояли на набережной, над самой полосой прибоя. Искусственное солнце сияло — в точности как настоящее. Гремела механическая музыка, танцевали иллюзии, в море гонялись друг за другом чудовища и русалки. Моро быстро перестал смотреть по сторонам. Голова шла кругом: не от пестроты и шума, а от жутковатой изменчивости всего и всех вокруг. Как можно общаться с кем-то, если собеседник способен прямо у тебя на глазах превратиться в… странную вещь? Моро поймал себя на мысли, что способность под настроение отращивать лишние глаза и конечности его уже не смущает. Вот взять и превратиться в пустое ведро — это перебор! Он усмехнулся. Девица с ветками в самом деле выглядела так, словно кто-то из её родителей был онодрим. Удивительно, как она прошла между столиками и умудрилась никому не выхлестать своими ветками лишний глаз. Скитальческие трюки… Моро не обращал на неё внимания, пока не услышал: — Вау, неправленый феаноринг! И сидит, как будто так и надо! Он вас без скриптов слушается? Как вы это сделали? Слушайте, люди, а продайте его! Кири хлопнула глазами, Льяма — ушами. Джей откашлялся в кулак и буркнул: — Не продаётся. — Пятьдесят золотых. — Вот это баблище! — сообщило пустое ведро. — Я б не отказался. Девица решила, что молчание Ос — это без пяти минут согласие. На её ветках распустились цветы, она лучезарно улыбнулась и продолжила: — Процент отклонения великоват, конечно. Но за то, что чистенький и слушается без скриптов, накину ещё пять часов. Золотом. И деревянная рука «энтицы» цепко взяла Моро за ухо. Этого он не ожидал и на мгновение оцепенел — к счастью, потому что иначе мог привлечь внимание странным поведением. Тогда Ос бы запомнили, а им с их родом занятий нельзя было запоминаться… Находиться-то он здесь мог где угодно, тем более — с «хозяевами». А вот сопротивляться таким, как он, не полагалось. — Руки убрала! — очень натурально вызверилась Кири. — Ты охренела лапать чужие вещи? Тебе кто разрешал? Девица отшатнулась и скорчила брезгливую рожу. — Что ты на людей кидаешься, больная? Цветы и листья на её ветках скрутились в кукиши, девица гордо развернулась и ушла. — Извини, — выдохнула Кири, села и плеснула себе ещё выпивки. — С ними надо разговаривать на их языке. Иначе они не понимают. Дождь зарядил снова. Он тоже менялся: стал теплее и реже, из-за туч проглянуло солнце. Ещё немного, и запахнет лесной поляной, а в небе появится радуга… Океанские бури не заканчиваются грибным дождиком, но это пространство было рукотворным, и рукотворным в нём было всё. Сейчас создатель дождя решил, что холода и мрака достаточно. Почему-то это показалось хорошим знаком. — Вы каждый день рискуете ради моих сородичей, — сказал Моро. — А я как бы и ни при чём. Это неправильно. — Ты чёртов псих, — сказала Кири, — прекрасный нолдорский псих! — И крепко обняла его. — Как будто вы раньше не знали. — Моро попытался обнять её в ответ и обрезался о перья. Кири смутилась, убрала стальные кромки и затянула ему царапины. — Но такое можно провернуть только один раз, — заметил Джей. — Больше нам нельзя будет тут появляться вместе с Моро. — «Не очень-то и хотелось» — мягко сказано. — Да ладно! — сказала Кири. — Это пиратский остров. Даже если всё выплывет, нам скажут, что мы крутые бандиты и молодцы. Осы засмеялись. — Как говорят в Высоком Начальстве… — Джей многозначительно поднял палец, и трое сказали хором: — Нормальных среди нас нет! Моро охотно присоединился к веселью. …Он ещё не знал, на что подписался. * Его передали в «упакованном» виде, погруженным в сон, сквозь который смутно проступала реальность. Он не мог просто терпеть — пытался вырваться, сбросить мерзкое сонное оцепенение, но, кажется, проще было бы сбросить с себя ту кровлю штрека, что они обрушили при побеге с рудников Моргота. Он рвался — а его давило ещё сильнее. И определить время здесь было невозможно, может, прошло четверть часа, может — несколько часов. Потом тяжесть разомкнулась внезапно, и Моро, тяжело дыша, вскочил. Прижался к ближней стене, изготовился драться… Энтица, стоящая перед ним, засмеялась, вздрагивая цветущими ветками. Казалось, все её цветы пялятся на него, как глаза, и видят насквозь. — Какой упрямый! Бояться меня не надо, — сказала она. — Я Лека Лиртис, и теперь ты живёшь здесь. Говорят, ты способен договариваться? — Что? — переспросил он хрипло. — О чём? В руках сам собой возник кубок вина. — Не надо бояться, — повторила энтица. — У меня ты в безопасности. — Мои спутники? — Это очень неприятная история, я понимаю, — сказала энтица, подходя. Ее вытянутая ветка вдруг погладила его по волосам. Мягко. Как кошку, подумалось вдруг. Глаза-цветы и обычные глаза Леки смотрели, словно буравчики. Он почти телесно чувствовал, как они проникают внутрь и перебирают всё, кроме… Кроме. — Ты считал их друзьями. Ты ошибся. — Они… что? — спросил Моро очень сдержанно. — Тебе повезло, что теперь ты здесь, — жизнерадостно сказала Лека. — Я думаю, мне тоже повезло. Ты не кричишь и не впадаешь в неадекват. Какой ты… сдержанный. — Так, — сказал Моро. — Почему я здесь? Где мои спутники? — Они продали тебя мне. Как жаль. Я понимаю, ты не ожидал. Честно говоря, в этот миг Моро сделалось страшно совершенно по-настоящему. А вдруг… Мысли поскакали вихрем, словно умножаясь обо что-то. Если его продали по-настоящему… Если Осы и вправду лишь развлекались… Ангбанд учит ждать худшего. А мысли, что его продали и обманули, ходили в голове неостановимой каруселью. Вино он выпил залпом, как воду. Приказал себе успокоиться. Успокаиваясь, смял в руке серебряный кубок. Он сделает, как договаривались — и будь что будет. Огляделся настороженно — в огромном зале лишь пустота. Кресла возникли вместе со столиком, вином и новыми кубками прямо на глазах. А затем его перенесло в это кресло. Рядом с ней. Притворяться потрясённым было даже не нужно. — Они действительно были привязаны к тебе, но когда у людей беда, и им нужны деньги… — Казалось, Лека говорит сама с собой. — Я им обещала хорошие условия для тебя. Снова этот жест: жёсткая рука скользит по его волосам, он вздрагивает, отстраняясь. — Если то, что я знаю теперь о Скитальцах, правда, — сказал он медленно, и не сдержал горькой усмешки, — выбора у меня нет. — Конечно, нет, — удивилась Лека. — Я же говорю, тебе очень со мной повезло. Так мне сказали, ты способен договариваться? Значит, сможем договориться, что ты будешь послушен. Без привязок. — Послушен… Что значит — послушен? Он стиснул кулаки. Чужое настороженное внимание окутывало его, как вода на глубине, давило со всех сторон. Пронизывало насквозь. — Я не стану с тобой спать, — сказал он хрипло. — И ни с кем. Можешь звать… своих умельцев. — Ой, это мне ни к чему, — отозвалась Лека, беспечно махнув рукой. — Я что, извращенка? Вот уж не беспокойся. Моро вытер пот со лба. — Тогда… Что от меня нужно? — Ты просто будешь жить здесь, у меня. Беседовать. Проводить со мной время. Беседовать с моими гостями. Отвечать на вопросы. Ходить со мной в гости. Ходил же ты вместе с прежними хозяевами по острову. — Вот как… Он все ещё тяжело дышал, сердце колотилось. После всего, что он узнал, возражать Скитальцу оказалось не легче, чем Гортхауру в подземельях. Там хотя бы известно, чем заканчивается отказ. Лека засмеялась. Зубы её казались тоже точёными из дерева, отполированными и светлыми, как выдержанная берёза для резьбы. — Вот сейчас обидно было! Я совсем ничего тебе не сделала, между прочим! Он вздрогнул. Ничего. Только купила его с потрохами. — Тогда… Мы можем договориться, — сказал он через силу. —…А библиотека в твоём доме есть? — О, — сказала она удивлённо. — Есть мои архивы, да. Тебя хозяева допускали в архив? — У меня был свободный доступ в их библиотеку, — сказал Моро. — Книги о путешествиях, о разных мирах, видеозаписи этих миров… Учебники физики и химии. Меня интересовало многое. — В моем архиве больше книги по искусству и видео для работы, это другое, — сказала Лека. — Хотя можно накачать из локалки. Если ты будешь сегодня послушен, и мы договоримся, я дам тебе доступ. А вот из дома тебя одного не выпущу. Для твоей же безопасности, между прочим! — По искусству, — повторил Моро с горечью. — Пусть будет так. Мы… Договоримся. Лека кивнула, потирая руки, цветов на ней раскрылось ещё больше. Взмахом руки она придвинула стол, уже своими руками стала разливать вино. Задумалась на мгновение — и посреди зала возник необычайных очертаний камин, где огонь горел словно бы в металлической тарелке, а дым уходил по стеклянному колпаку, переходящему в трубу. Больше для красоты, чем для обогрева. — Тогда расскажи о себе. Было это нарочно или нет, но… Очень хотелось отвечать. — О том, чем моя история отличается от общеизвестной? — спросил он медленно. — Нет, я хотела про Аль… А она отличается? — заинтересовалась Лека живо. — Да, и немало. Мы пытались освободить старшего брата силой, всё закончилось разгромом, и я тоже оказался в плену. С обожжённым до неузнаваемости лицом, как обычный нолдо… Это вышло долгое повествование. Солнце Тортуги давно зашло, настала ночь, а он говорил и говорил. За те несколько раз, что доводилось рассказывать эту историю, Моро сумел даже сделать её увлекательной — в конце концов, это была история с хорошим концом. Он выбрался оттуда сам, и даже ничего не потерял в подземельях, ничего телесного, по крайней мере. Он увлёкся, и до самого конца не мог сказать, внушили ему это воодушевление рассказчика, или оно пришло само, чтобы поддержать его здесь. Он даже проговорил несколько мрачных песен, родившихся в подземельях и никогда не исполнявшихся под музыку. Ему под руку сунули лютню, но он лишь отстучал пальцами тяжёлый ритм по деревянному корпусу. И вот потом, переводя дух, уже понял, что это чужое желание рассказа, чужое воодушевление горит в нем, побуждая повествовать и делиться, делиться… Он замолчал, тяжело дыша. Просто умолкнуть оказалось так тяжело, словно на него изнутри давила оседающая кровля штрека. — Зачем это? — не выдержал он. — Я ведь говорил с тобой по доброй воле!.. — А, — Лека рассеянно взмахнула ветвями, её взгляд блуждал. — Я не нарочно, оно само собой получается. Очень уж хочется слушать дальше. Ты отличный рассказчик, оказывается. В следующий раз я хочу послушать об Альквалондэ, обязательно! Она… Просто хотела? Давление было таким, словно требовало рассказать ей всё, немедленно, прямо сейчас… То ли его растревожили воспоминания о товарищах, то ли слова Леки упали и под давлением её воли провалились куда-то слишком глубоко… Моро сам не понял в то мгновение, как снова взялся за лютню и зачем. Слова появлялись, будто на кончиках пальцев, прямо на еле слышном простейшем переборе струн. Позже он записал их на языке Скитальцев, все же происходившем от языка Автора Сказания… И они показались скудными и нелепыми в сравнении с квенья в тот миг. Однажды чужая воля, Выше Тангородрима, Сильнее волн Ульмо, Увлечет на глубину И раздавит всей тяжестью. Твое слово Выплеснется из лёгких Перед тем, как треснет хребет, С последним выдохом. Слово «нет». А тот, кто останется, Уже не будет тобой, Верно? …А потом, когда он замолчал и мгновение сменилось, пришло другое чувство. Острое, пронзительное чувство бессмысленности того, что он сказал. Что он вообще напрасно открыл здесь рот по своей воле и для своего слова, в этом зазоре между судьбой и чужой волей, в которую они просочились. Что он сделал этим только хуже, породив в хозяйке новые идеи. Потому что Лека Лиртис сказала «Вау. Хорошо, что успела запись опять включить!», довольно потрепала его — снова, проклятье! — жёсткой рукой по волосам, и с энтузиазмом во что-то нырнула в инфопространстве, судя по беспорядочному движению её глаз. Даже давление её воли, то самое, почти исчезло. Он залпом выпил кубок крепкого вина. В ушах зашумело. Встал и, чуть не шатаясь, вышел в сад, ожидая, что его задержат, дёрнут обратно. Нет. Он просто упал спиной в траву, глядя неотрывно в невероятное небо Тортуги, с облаками сияющих несуществующих туманностей и огромными звёздами. Его словно не существовало в это мгновение. Тело было, шелест ночного сада под рукотворным бризом был, небо светилось — а его самого не было. Вытек весь, остался на кончиках пальцев, на струнах брошенной лютни и в словах на записи. Потом это прекрасное, спокойное мгновение прошло, он с сожалением понял, что ещё живёт, существует в этом теле, будь он трижды неладен, у него пот течёт по лицу, и какой-то здешний цветок щекочет ухо. Ещё через клочок времени его настигло касание воли хозяйки и волна её одобрения. Он вздрогнул от чужого удовольствия. Лека была чем-то очень довольна и решила щедро делиться этим чувством. Вместо того чтобы просто дать побыть в одиночестве, конечно же. И всё же это неизбежно взбодрило Моро, прогнало остатки потрясения, ему сделалось тепло и уютно вопреки всему душевному состоянию. Он даже ощутил удовольствие от того, что валяется тут на мягкой траве в этом замечательном саду… Понял, что это, кажется, чужое удовольствие, и встряхнулся, пытаясь от него отгородиться. Впрочем, Лека уже выпорхнула в сад сама, покрытая новыми цветами. Сплошным одеянием из лепестков. — Это было замечательно! — воскликнула она. — Вот уж совсем-совсем не ожидала от тебя! И этой истории, и того, что ты вообще сочиняешь и поешь! — Очень редко. В одиночку. — Сказал Моро отрывисто. Сел в траве. — Когда рядом нет братьев. Потому что почти любой эльда поет лучше меня. Чистая правда была, кстати. И снова ощутил, как его видят насквозь, читая следом то, что он не желал говорить вслух, по гордости попытался оставить себе — что лишь тогда, когда ему очень, очень плохо. Рядом с этим чувством безостановочно крутились всё те же тоскливые мысли о прежних друзьях, которые избавились от него ради денег. И снова эта нелепая ласка: как кошку, его гладили по волосам. — Нет, я не стану нарочно такого добиваться, не бойся, — заверила его Лека. — Но я очень рада. — Библиотека? — со вздохом напомнил Моро. — А, доступ! — улыбнулась Лека. Вручила возникший у нее в руке планшет. — Ты хотел что-то спросить. Хотел. Он с некоторым усилием вспомнил. — Почему здесь настолько не ценится то, что мы можем придумать… Пусть не сделать руками, но нарисовать? Спроектировать? — Ну что ты! — Похоже, она вообще много смеётся. — Ты не представляешь, сколько направлений искусства существует у людей разных миров. А у эльфов всё… Однообразно. Похоже. Словно всего две-три книги, альбома по искусству посреди гигантской библиотеки. Это уже неинтересно. Даже нейросеть такое нарисует. А вот поёте вы гораздо лучше. — Энциклопедия… По искусству разных направлений. Такие существуют? — Конечно! И раз ты меня порадовал и исполняешь договоренности… Лека на секунду задумалась, и вручила ему бумажную толстую книгу вдобавок к планшету. Книга выглядела немного потертой. — У меня когда-то была вот такая. Держи, — и энтица радостно вскочила. — Ого, сколько уже просмотров у твоей песни! И с возгласами, что ей же надо работать, а она тут прохлаждается, Лека ускакала в дом так, что цветы развевались. Эру единый, вот же бред, думал Моро ещё какое-то время. Даже из искренних слов его тут сделали товар и удовольствие… Ему очень хотелось, чтобы всё оказалось и вправду бредом и сном. Или чтобы хоть память его не обманула, и его однажды украли обратно. За порыв сочинительства стало внезапно чудовищно неловко, словно его в детстве опять дразнил Турко. Единственное, за что брат его в детстве вообще дразнил… Ничто не исчезало вокруг, ни фантастическое небо Тортуги, ни невозможный дом Леки из живого дерева и кубиков, ни запах диковинных цветов из сада. Моро вздохнул и открыл энциклопедию «Истории Искусств». И пропал в ней. Иногда он возвращался в реальность, пытался что-то рисовать прямо на полях книги стеблем травы или ругался. Потом он нашел себя снова возле камина, а рядом с собой стопку бумаги и карандаши, которыми тут же попытался что-то набросать. А еще позже его вдруг вырубило, и проснулся он, выспавшийся и злой, солнечным днем на диване под пледом. И под умилительным взглядом хозяйки. — Вот не надо в моем доме устраивать марафоны бессонницы! — сказала та заботливо. — А то исхудаешь, как после рудников. Я хочу, чтобы ты хорошо выглядел. — Чтобы зрителям понравился? Перебьются, — огрызнулся Моро прежде чем задумался. Лека только опять захихикала. — Я хочу, чтобы ты со мной позавтракал, — сказала она с интонацией капризного ребенка. — Ты все ещё переживаешь из-за вчерашнего? Ну, что поделать! Смотри, я люблю дальнийскую и японскую кухню, это тебя развлечет… Энтица пила множество разных напитков и радостно трещала. Моро через силу пробовал рыбу, мясо и комочки из риса с начинками, пил чай, стараясь не думать о вчерашнем дне и перебирая в памяти прочитанную часть энциклопедии. Знания, даже самые странные, всегда были надёжной опорой и поддержкой души. Кроме тех, которые мучительны, как пытка, сами по себе. Но был же спор о корнях орочьего наречия и постоянные рассуждения о жилах и трещинах в темноте подземелий. И тихий шепот с надёжными товарищами о том, как увести внимание надсмотрщиков от богатой жилы к бедной. И сказочной красоты теории из учебников физики… Потом раздался сигнал, к Леке явился посетитель. Она вышла навстречу, оставив дверь гостиной приоткрытой, и Моро с облегчением открыл книгу за столом, как всегда любил делать, не обращать внимания на недовольные голоса. Потом невнятная тревога — или снова чужая воля? — заставила его обернуться. Ровно для того, чтобы увидеть, как толстый посетитель на мгновение превращается в толстого орка и жадно облизывается на него, Моро, как на жаркое, ощупывая его взглядом. Дверь немедленно захлопнулась, будто живая, а Моро остался сидеть неподвижно, едва замечая, что невольно старается закрыться книгой от этого взгляда и напрасно ищет на поясе оружие. Вот сейчас ему показалось, что его собственный хребет хрустнул. Не вчера даже, на мыслях, что его продали друзья за золото, а сейчас. Человек-орк вызывал животный ужас и заставлял снова остро ощутить свое бессилие перед здешними обитателями. Всеми и разом. — Извращенец, — сказала вернувшаяся Лека, кривя губы. — Не беспокойся. Я с извращенцами дела не имею. Она снова погладила его, и теперь Моро даже не хотелось отстраняться. Благодарность он ощутил совершенно искреннюю. — Благодарю, — хрипло повторил он вслух, отчего Лека натурально процвела от удовольствия по всему телу. А Моро до печёнок прочувствовал, как можно безо всяких влезаний в мозги привязаться здесь к сильному хозяину, дающему защиту от таких… Человеков-орков. Искренне и глубоко. А потом оказаться проданным снова, потому что деньги нужны. Эру милосердный, пиздец какой. Ах да, Эру же нет дела. — Не бойся, — повторила Лека сочувственно, и его тряхнуло, краска бросилась в лицо. Энтица и правда сочувствовала. По-своему. И позаботилась по-своему. Подхватила Моро под локоть левой рукой, и они переместились в другое место дома — пустую комнату где-то на верхнем ярусе. Наполовину каменную, наполовину деревянную, и граница камня с деревом вилась змеей поперек нее. На глазах Моро здесь возник камин, в котором вспыхнул огонь, диван перед огнём, письменный стол с креслом и потом — кровать под балдахином в углу. — Не будешь же ты жить в гостиной, — сказала задумчиво Лека. — Пока так, а потом ещё что-то можно обустроить, напомни. В ближайшие дни я очень занята, но архив весь твой. Буду делать перерыв, выпьем вина. И исчезла, оставив на столе бумажную книгу и библиотечный планшет. Моро сидел какое-то время перед камином, закрыв лицо руками, без единой мысли в голове. Вернее, наедине со все тем же проклятым круговоротом мыслей о предательстве друзей. Только здесь и сейчас до него дошло — может, это и есть та маскировка, о которой говорили?.. Он заткнулся весь, особенно внутри. Побыл наедине с горькими мыслями, которые все не уходили. Снова открыл энциклопедию, чтобы заглушить их. И пропал в архиве на следующие три дня, вгрызаясь в знания с той же страстью, с какой разбирался в учебниках физики и психологии. Словно это его щит и его меч, которые надо выковать как можно скорее. Занятость Леки, которая, видимо, потратила на его первый рассказ много времени, пока уберегала от необходимости пересказывать историю Резни и погружаться в неё таким путем снова. Он лишь послушно делил с ней трапезу примерно раз в сутки. Каждый раз чувствуя, что ее не особенно дисциплинированная воля его захватывает, как мощное течение — пловца, перенося к ней, увлекая в разговор. Он старался вообще поменьше задумываться. Иначе начинал наедине с собой — в иллюзии одиночества, скорее сказать — метаться по комнате и колотить в стены кулаками от бессилия. Один раз успокоился сам, в другой — его снова вырубили, и очнулся он на кровати, опять заботливо укрытый. Причем очнулся с мрачной мыслью: если его отчаяние продлится долго, через пару дюжин дней Лека из лучших побуждений приведёт кого-то из здешних мозгоправов, ставить привязку ради излечения от печали. Мысль была очень сродни тому чувству бесполезности всей затеи, с которым он проснулся за несколько дней до штурма Ангбанда. Которое целиком оправдалось. Что ж, сказал он себе, у него есть где-то дюжина дней, чтобы спокойно терзаться. Выпил вина, расколотил бокал о стену и снова сел за книгу, едва замечая еду, возникшую на столе. В тот день его не потревожил никто, Лека была слишком занята. А вечером… Вечером на него упала все та же необоримая сонная пелена, и очнулся он изрядное время спустя — в кают-компании Ос, едва веря своим глазам от радости. И с лёгкой до звона свободной головой. Когда они переобнимались все, и закончились вопли восторга, наполовину ругательные, Джей стал извиняться, густо краснея. За то, что поставил фальшак так неудачно, что сам Моро воспринимал эти записанные депрессивные мысли, словно свои. — Мы как увидали ролик, которым Лека хвасталась, так и поняли, что Джей скосячил, тебе очень хреново, и что действовать надо быстро, — объяснила Кири. — Прости. Мы придурки. Но вот, исправились. Моро молча обнял ее так, что будь это эльдэ, у нее бы затрещали кости. — А хочешь прикол? — тараторила Льяма. — Там сейчас срач на пол-острова! Мы тебя украли островным вечером и дали ночь поспать. Так ещё ночью Лека примчалась к Тадишу и устроила скандал! Мол, она ему отказала, и он украл тебя. Причем оказалось, он действительно прямо от нее пошел к… одним мутным хакерам, хрен знает, зачем, так что они теперь публично переругались, о нас даже не думает никто! — К кому примчалась? — не понял ее Моро. — К тому типу, который приходил к Леке с предложением тебя выкупить. Моро вспомнил жирного человека-орка, и его передёрнуло. — Словом, — закончила Льяма, — на Тортуге тебе и носа больше высовывать нельзя. Прославился. — Не буду плакать! — воскликнул Моро с воодушевлением. — И не надейся! Вы успели их выкупить? — Всё успели, — заверила Кири. — Пока спят, с ними еще работать и работать. И долги выплатили, и даже подрабатывать можем снова, попозже. Моро с радостью отправился с ней посмотреть на спасённых. А Джей, перестав из-за его спины показывать Льяме кулак, облегчённо вздохнул. — Ты чего? — Чтобы ты не проболталась, к кому и зачем Тадиш, гад такой, пошел от Леки! — А что такого? — удивилась Льяма. — К охотникам он пошел. И заказал себе Карантира, «чтобы выглядел точно как тот упрямый, из ролика». Просто хакерством и взломом те типы тоже баловались. Не вздумай Моро сказать, он себе все волосы вырвет за ту песню. Надеюсь, Тадишу хорошо припекло жопу, и он откажется. — Божечки-Эрушки, — вздохнула Льяма. — Вот же уебище. Молчу, молчу… И с чувством ляпнула об стену стакан с остатками льда.