Страна говорящих кукол

С наступлением вечера, когда все добропорядочные граждане заканчивали работу, по улицам и подворотням ошивалась только беднота, нелицензированные трудяги, не имевшие права на достойный досуг. Остальные собирались дома, так было принято — семейные посиделки в гостиных, тихие норы для тихих жителей подземелья, жиденький отдых и жиденький чай, почти безвкусный ужин, чтение газет, в которых не было ничего нового — разве что кроссворды и страница манги. Это время суток всегда навевало на Манабу тоску, он становился сам не свой — будто не на своем месте. Забыться помогали только книги. Так что предстоящий семейный вечер не сулил ничего приятного. Абсолютно ничего. Но он не мог его пропустить, ведь Ошио-сан был ярым приверженцем традиционных ценностей, и к старости эта его черта только обострилась. К тому же приближалось Рождество. Манабу не хотел бередить раны отца особенно в эти дни, когда в памяти у того волей-неволей, наверняка, всплывали призраки всех прошедших праздников, которые они когда-то отмечали в полном составе, пока его жена не умерла. Отец, мать, пара сыновей — что за пасторальная идиллия для подземного мира. Новая версия госпожи Ошио, которую отыскали на замену, была в общем-то неплохой женщиной. Манабу сразу это почувствовал — будущая мачеха не вызывала антипатии, разве что жалость, ведь она была призвана заткнуть дыру, заполнить недостающую часть мозаики под названием «семья». Хотя кто бы поручился, что родная мама Манабу и Джина не играла ту же роль прежде? И дети тоже. Иногда Манабу и правда так думал, иногда считал, что между ними всё-таки вспыхивает нечто вроде иллюзии близости. Но в этот раз он привычно собирался подыграть отцу в этом кукольном спектакле — бледненькой копии рождественского вертепа. Только мальчишек теперь было трое. Про Бётаро он вспомнил лишь когда глазастый ребёнок лет девяти с недовольной физиономией открыл ему дверь и тут же вывалил изо рта язык в качестве издевательского приветствия. — Ты это, не воображай ничего. Она моя и только моя. — Кто? — не сразу сообразил Манабу, глупо переминаясь с ноги на ногу на пороге. — Акане, конечно, — хмуро пояснил пацан, — я не дам ей выйти замуж за этого деда-докторишку. Я понимаю, он твой отец, и ты, небось, обосраться как хочешь, чтобы он женился… — Да не больно-то мне и хотелось, мне мамочка уже не требуется, — равнодушно пожал плечами Манабу, когда до него дошло, о чём идёт речь. — Правда? — пацан оживился, тут же впуская его в квартиру. — Ты в моей лодке, значит? Джин вон хочет, чтоб они поженились, тили-тили-тесто и все дела. Тошниловка! Я б ему руки отрезал, вечно к Акане обниматься лезет, сучонок. — Ага, ещё какой, — Манабу с тоской снимал обувь, думая только о том, как бы скорее смыться из отчего дома. — Слушай, — заговорщически зашептал Бё, сверкая злобным взглядом изподлобья, — может, мне тебя в долю взять? Сообщником. Поможешь мне им всё расстроить… У меня и план есть… Я им уже дохлую крысу в кровать подкладывал, и очки у докторишки крал, но это только цветочки. Хочу попробовать чернила в термос с кофе твоему отцу подлить. — Блестящая идея. Я верю, такой гений как ты справится без меня, — устало проговорил Ошио и потрепал мальчика по плечу. — А то, я гений, ещё какой. И ты ничего так, это даже странно. Обычно людишки не сразу понимают всю глубину моего величия.  — Приму за комплимент. Удачи тебе, начинающий Борджиа. А сегодня давай усыпим их бдительность и просто поужинаем. — Усыпить бдительность… — заворожённо повторил Бё, видно, ему такая мысль в голову не приходила, — это ты хорошо придумал! А потом внезапно нанести решающий удар! Он хлопнул по ладони кулаком и захихикал. «Какой ревнивый и деятельный сопляк, как бы он их не убил ненароком», — мысленного заключил Манабу. Когда он зашёл в гостиную, Джин играл с простеньким конструктором на ковре, отец и Акане суетливо накрывали на стол. В их движениях и в деланных улыбках сквозила вороватая стыдливость, словно они без слов извинялись перед Манабу сразу за всё — за то, что они занимаются сервировкой вместе, и это напоминает о других вещах, которые мужчина и женщина делают вместе, за то, что живы и пытаются создать подобие счастья. Так странно было видеть двух пожилых людей, воюющих с палочками и тарелками. Даже раскладывание салфеток для них было испытанием — сама угодливость, лишь бы юному наследнику семьи понравилось. Стало мучительно стыдно от их стыда. Он искренне пытался придать лицу подобие добродушия, напрягая скулы и растягивая губы в недоулыбке, что, наверняка, выглядело жутковато. Но попытка была засчитана — взрослые радостно закивали: — Добрый вечер, Манабу, извини, что ужин ещё не готов, мы точно не знали, когда ты придёшь, я постаралась успеть… — Привет, сын. Проходи, садись, всегда забываю, что у Широямы нет стационарного телефона и заранее никак не позвонишь. Когда комфорт есть у тебя, труднее помнить о том, что другие могут быть его лишены, это, конечно недостойная черта. — Ничего недостойного. Ты просто привык. К тому же Юу сам не хочет, чтоб у него стояла эта фиговина, он мне говорил, — отозвался Манабу, присаживаясь на свободный стул. — И что он говорил? Что ему это не по карману? — Нет, ему просто не хочется, чтоб кто-то трезвонил и лишний раз его беспокоил. Надо будет позвонить — дядя пройдётся до другого конца квартала. — Широяма-сан большой оригинал, — смущённо вклинилась Акане, — как можно самолично отказываться от плодов цивилизации, тем более если можешь себе их позволить. И с его мастерством, он мог бы делать что-то ценное вроде телефонных аппаратов… — О да, оригинал, — неприязненно поджал губы Ошио-сан, — не знаю, как ему удаётся выживать на деньги от продажи часов и сохранять право на соцобеспечение с таким-то образом жизни. Раньше правила были строже, и то как-то проходил проверки, уж не знаю, кем он в ведомостях числится. Ремесленник? Свободный художник? Это просто издёвка над общественным укладом. Твоя мать всегда боялась за него, как бы не скатился в низшие слои. — Но он справился, — негромко произнёс Манабу, раздражённо сминая только что красиво сложенную гармошкой возле его тарелки салфетку. — Отстоял свое право быть собой, заниматься любимым делом. — Наивный идеалист! Ты не знаешь, какой ценой он это сделал. И никто не знает. Это загадка какая-то. Но стоить это право должно недёшево. В нашем положении, в нашем социуме нельзя позволить себе быть оторванным от других, надо приносить пользу, а не глупыми игрушками заниматься. — Я считаю это искусство… — Не время для искусства, сын, вот, может, столетия через два-три всё будет налажено, откроются галереи, киностудии и прочая… — кажется, отец хотел сказать «дрянь», но передумал, стал подыскивать более нейтральное слово, — прочие предприятия развлекательной сферы. Мы только-только восстановились, в Японии теперь мир и порядок, хоть он и наступил после великой жертвы, которую мы долго будем оплакивать. — Светлая память потомку Аматэрасу, — сложив руки на груди с молитвенной покорностью произнесла Акане. — Ага, отмучился старпёр, а вы его до сих пор вспоминаете, — проворчал Бётаро, незаметно ногой толкая постройку Джина, которая рассыпалась на отдельные кубики, и Джин заехал будущему сводному брату кулаком в ухо. — Светлая память потомку Аматэрасу, — проигнорировав бескультурную возню детей, повторил Ошио-сан. Манабу промолчал, опустив взгляд в пол. — Пока всем нам надо просто выживать, — возмущённо продолжил свою мысль отец после вынужденной паузы, — хватит с нас и старого искусства, собранных сохранённых остатков и артефактов. Это может утолить нужды народа в духовной пище. А глупые фигурки Юу, его паровозики, замысловатые часы, кому они нужны? Мог бы делать телефонные аппараты, как предложила Акане. Или чинить технику, как ты, Манабу, ты вот, к счастью, рациональный молодой человек. Зачем создавать горы нового мусора в условиях тотальной нехватки ресурсов? Ошио-сан всё сильнее хмурился, морщины на его лбу проступили резче, и Манабу, как всегда, пожалел о том, что вообще открыл рот, пусть скупо, но выражая своё мнение. Проще было бы сдержаться, меньше бы энергии потратил. Хотя ему было, что сказать о том, что даже в пещерные времена люди умудрялись создавать наскальные рисунки, фигурки сисястых женщин из глины, и никто им этого не запрещал и не осуждал, как осуждает Широяму семья и каждый встречный-поперечный. Манабу уткнулся в тарелку и стал медитативно ковырять палочками еду. — Скоро телефоны у всех дома будут, — невпопад буркнул Бё, сбежавший за стол от гнева Джина. Тем самым он неожиданно прервал спор и спас ситуацию. Взрослые с недоумением перевели на него взгляды, он важно пожал плечами: — А что, я читал в газете — каждому государство бесплатно поставит эти штуки. — Вот как замечательно, — просияла Акане. — Хорошо, что о нашем удобстве думают мудрые люди. И связь будет, и энергии будет много, и болезни мы победим, а там, глядишь, и всякие художники станут полезными. Я бы, например, очень хотела в кино ходить, как было когда-то. Так удивительно! Зал, в котором ты вместе с другими людьми сидишь! Можно надеть красивое платье… — Каждому, говоишь, поставят? Всеобщая телефония… — перебил её будущий муж с азартом в глазах, — я и не знал об этом проекте, ещё не успел пролистать прессу за неделю, совсем погряз в делах и отстал от жизни! Манабу, ты слышишь?! Это же отлично. Столько работы для таких специалистов, как ты! А вдруг с тобой подпишут правительственный контракт на установку, ваш колледж этим не занимается? Было бы чудесно! О чем я и твержу — полезные профессии всегда в цене. — Долдон. Твердит он, ага, — брякнул Бё и предусмотрительно нырнул под стол. — Бётаро! Как не стыдно! — взвизгнула Акане. — Я тебе сейчас все зубы выбью, — угрожающе прорычал Джин и, как маленький бычок, ринулся к Бё, но был перехвачен на полпути за шиворот осмотрительным Манабу. Ошио-сан покрылся красными пятнами, но не высказался. Только лязгнул зубами и совсем не по этикету опрокинул в рот полбокала вина. — А что? Он талдычит одно и то же, как попугай: польза, уборка, порядочность, оценки ему хорошие подавай. Ага, щас. Может, я не хочу оценки. И порядочность не хочу. Я вот певцом стану вам назло. Буду в золотом костюме и накрашенный, и все девчонки от меня писать кипятком станут. — Милый, откуда ты взял эту глупую идею! И лексику! Стыд-то какой! К тому же ты не умеешь петь! — Акане попыталась заглянуть под скатерть, но Бё её одёрнул, закрыв обзор и слегка сдвинув все приборы. Мать переключилась на наведение порядка на столе. Снова всё расставила, как было. — Чихал я на это. И на ваше правительство чихал, и на дохлого императора тоже клал, нашли себе божество. Какашечное! Вот вырасту, устрою переворот, — не унимался мелкий. — Да что ты несёшь, — вымученно проговорил Ошио-сан, допивая вино, и потянулся за пакетом. Акане строго покачала головой, он тяжело вздохнул и убрал руку. — Весело у вас, — сдержанно улыбнулся Манабу и свободной от Джина рукой под столом показал «класс» Бётаро. — Ещё как, — резюмировал отец, — главное, чтобы это «веселье» за пределы дома не просочилось. Давайте ужинать. — Сейчас, я для Бё принесу порцию из холодильника. Он у меня аллергик, приходится сидеть на строгой диете. Вы меня извините? — смущённо улыбнулась женщина. После еды Манабу почти искренне уговаривали остаться, он почти искренне извинялся, а потом выдал заготовленную фразу: «Хочу успеть заскочить в галантерею, посмотреть что-то в подарок моей…» Продолжение не понадобилось, отец просиял, похлопал его по плечу и дал совет не торопиться, мол через пару дней будет завоз от промышленников из Киото. — Тряпки там, может, даже помады. Не спрашивай, откуда я это знаю, — гипертрофированно тяжёлый вздох и глаза, скошенные в сторону Акане. — Я всё-таки сейчас схожу. — Ну как хочешь. Привет Широяме. — Передам. Тут ни с того младший брат повис на Манабу, обнимая его, с нытьём: — Мана-чан, приходи завтра, давай соберём ёлку! И нарядим! И подарки можно заранее положить, — выдал он случайно причину своей просьбы. — Постараюсь, — сдержанно ответил Манабу, выворачиваясь из бесящих объятий Джина. Тот уже был слишком взрослым, чтобы так себя вести и канючить, но, вероятнее всего, ситуация в семье так на него повлияла, что он изображал маленького, чтобы привлечь к себе внимание. Завязывая шнурки, Манабу случайно бросил взгляд в комнату и увидел маленький кулак Бё с оттопыренным вверх большим пальцем, торчащий из-под стола. Ногти на руке пацана были накрашены чёрным фломастером. «Певец-революционер. В золотом наряде», — усмехнулся юноша про себя перед тем, как поклониться и выйти из дома. Только на улице, торопливо надевая наушники, он сообразил, что забыл предупредить отца о предполагаемом саботаже от Бё — чернилах в термосе. «Что ж, может, помучается с животом пару дней, на время перестанет быть таким занудным долдоном». — Казуки, приём, ты тут? — спросил он, включая свой импровизированный проигрыватель. — Тут, — встревоженный голос показался больным и надтреснутым, — что же ты так долго? — Да мы только поужинали, часа два прошло, не больше, — удивился Манабу. — Прости… Мне показалось, что прошло много дней. Не знаю, тут всё иначе, только мысли. Ничего кроме них. Я не чувствую времени, не чувствую веса, вкуса, гравитации, всё это как… Наверное, как боль в ампутированной ноге… — Фантомная? — Да, точно. У нас был один парень, ему пришлось бросить работу, потому что нога покрылась язвами после одной из вылазок. Возможно, твой отец ему ногу и отпилил, не знаю точно, хотя, может, он в своём районе лечился… Тот парень к нам заходил выпить по старой памяти. И помню, как он чесал протез, будто это не протез вовсе, а нога. Меня это поразило как-то. Выпьет рюмку и почёсывает, смеётся и почёсывает. Жутко прямо и отвратительно. Меня аж подташнивать начало, хотя я не из слабаков. Кто ж знал, что так и со мной будет. Я сам додумываю что-то по привычке, и это что-то неправильное, потому что ненастоящее. Меня нет, но я не кончаюсь. Тупо, да? — Совсем не тупо, ты чего… И потом, разве тебя нет? Для меня ты самый что ни на есть настоящий. Хочешь я в глупости признаюсь? Будет как бы обмен секретами? — Ага, хочу, конечно, два дебила — это сила! Лучше, чем один. — Эм… Спасибо за дебила, ну ладно… У меня в жизни друзей не было, а сейчас с тобой столько болтаю, что аж поверить не могу. Ну и какой ты после этого несуществующий? — Невидимка я. Почти воображаемый друг… Я вроде как польщён. Спасибо. У тебя вот друг появился, а у меня, кажись, мозги прорезались. Я теперь столько думаю, Манабу, в жизни не думал так много, сказал бы, что башка пухнет, но её у меня нет, — смешок был нервным, но всё же лучше, чем изначальная убитая интонация Казуки. — Думать ещё никому не мешало. Мысли — это хорошо! Ты прогрессируешь, Казу, может, тебе полезно посидеть в «лампе», может, это — то что нужно для твоего саморазвития. Не попал бы в такую ситуацию, остался бы полным кретином. А теперь что? Выйдешь оттуда жутко умным, премьер-министром станешь. Не, ну мало ли! — Ну конечно, жутко умным, скажешь тоже. Мне бы просто выбраться живым и целым. Больше мне ничего не надо. — Вот над этим и будем работать, — Манабу ни с того ни с сего накрыло волной ажиотажа, — скажи, а твоя квартира… У кого-нибудь есть от неё ключ? — Конечно, у моего бригадира. Обычно все одинокие мусорщики обязаны сдавать своему боссу ключи, документы и прочее перед вылазками. Семейные родным оставляют, ну, а одиночки Руки сдают. Ну ты понимаешь, для чего… — Понимаю. Интересно, твой дом уже зачистили или нет? Хотелось бы туда попасть. — Не понимаю, к чему ты клонишь. Нафига туда идти? Не надо туда идти, Манабу. А потом — год же, наверняка, зачистили! — А чего ты вдруг так занервничал? Там у тебя что? Комната Синей Бороды? Расчлененные трупы? Или… Ой, дай угадаю, секс-куклы надувные? — Скажешь тоже, надувные… Синие Бороды… Манабу не выдержал, засмеялся в голос, пара, шедшая по другой стороне улицы синхронно повернула на него головы, и он закусил губу. Дождавшись, когда прохожие скрылись из вида, он тихо проговорил: — Казуки, почему мне нельзя к тебе в квартиру? — Ну… Там и при мне-то была помойка полная… — Чего? Ты стесняешься своего бардака что ли? С чего бы? — Ну там совсем грязно, я… — он горько вздохнул, словно собирался сделать тяжелейшее признание в жизни, — не хотел тебе говорить, просто я свинья… — Откровение века. Блин, да мне наплевать на твою чистоплотность, тупица. Даже если ты и свинья, то ты свинья с оборудованием мусорщика, Казуки! У тебя должны быть там твои альпинистские штучки и противогазы и прочие нужные вещи… Казуки почему-то расстроился, что Манабу было наплевать на его чистосердечное признание, но тут он уловил смысл фразы и обиженно протянул: — Наплевать ему… Оборудование ему нужно. Только не говори, что ты собираешься… — Что «мы» собираемся, — весело поправил Манабу. — Что «мы»… — исправился чуть приободрившийся Казуки, — нет, ты не сможешь воспользоваться этим оборудованием. А ещё меня называл психом со склонностью к суициду. И потом, сам говоришь — год прошёл. Если подумать, там давно всё закрыли и опечатали. А ребята мои мало-мальски полезные вещички себе разобрали. И, продолжая, эту мысль, тушкан мой скорее всего сожрали звери в верхнем Токио. Казуки-консерва… — Ну-ка хватит депрессовать, консерва, мы полезем наверх, доберёмся до твоих чудо-саркофагов, проверим. Завтра пойду к этому вашему бригадиру Руки, поговорю с вершняками. Не думаю, что это будет сложно, всего то на дом залезть… — Ты больной, Манабу! Конечно, сложно! Надо годами тренироваться, чтобы были навыки, выносливость, каждая вылазка — это огромный риск. У тебя как со здоровьем-то? Что-то мне не кажется, что ты — тренированный качок, больше на задрота смахиваешь по характеру. Вряд ли получится. Да и по стенам забираться не так уж просто… — Ой да ладно, ты сумел, и я смогу, я лёгкий, ловкий и сообразительный, будешь давать мне пошаговые инструкции, — беззаботно ответил Ошио, будто речь шла о какой-то игре. Он и не заметил, как пролетела дорога от дома отца до мастерской дяди, сейчас он стоял, обхватив знакомую дверную ручку часовщика и непонимающе морщился. Что-то было не так. Увлечённый разговором с Казуки о грядущих приключениях, которые он сам себе уже напридумывал, он никак не мог сосредоточиться. И тут понял… дверь была не просто не заперта, как обычно, она была чуть приоткрыта, совсем незаметная щель пропускала скупую полосу тусклого света на улицу, вот это-то и было непривычно. Он наклонился к щели, прислушался, ничего не разобрал. — Я против того, чтобы ты лез наружу, и меня не спасёшь, и сам угробишься. — Спасибо, что веришь в меня, Казу, но сейчас не до того, помолчи, я своих мыслей не слышу, — прошептал Манабу, — здесь что-то странное. Дверь не закрыта, а вдруг кто-то проник внутрь… Юу бы её притворил… А вдруг тут вор… Память услужливо подкинула картинки с тем мужиком с мигренью, обокравшим его отца. — Вор бы не оставил дверь открытой, только если убегал в спешке, — не затыкался Казуки в наушниках, несмотря на просьбу, — может, его уже и след простыл! «Похоже на то», — мысленно согласился Ошио, заглядывая внутрь, скользнул в квартиру и тихо закрыл за собой. Свет шёл от забытой на верстаке лампы-фонаря, никого не было видно, но выглядела мастерская так, будто по ней снова прошёлся цунами, только весьма избирательно: начиналось всё с разбросанных ботинок в прихожей, мебель стояла не на привычных местах, была чуть сдвинута, дядино пальто валялось на полу у входа, чуть дальше Манабу подобрал рубашку, всё ещё не понимая, что происходит. А затем увидел ещё одну, недоумевая поднял и её, стал разглядывать — простая фланелевая рубаха, как у разнорабочих, такие Широяма сроду не носил, когда был не в робе — надевал чёрные или белые тонкие мужские сорочки. Часы размеренно тикали со всех сторон, выстукивая обычную общую безумную симфонию, но в этот раз в ней были лишние звуки, непонятные, нераспознаваемые, они раздавались из дядиной каморки, там свет был ярче, щедро лился из-под двери дынным нектаром. — Манабу, я тут подумал, и мне кажется, что, возможно, это не вор, — странным, будто бы сконфуженным голосом пробормотал Казуки. Растерянный Манабу правой рукой выдернул наушники из ушей, левой прижимая к груди ком чужой одежды. Взгляд зацепился за знакомый гаечный ключ, который он раньше держал на компьютерном столе, разговаривая с Казуки впервые. Теперь ключ лежал на верстаке и призывно поблёскивал. Мальчишка перехватил рукоятку поудобнее и стал приближаться к цели мягкими шагами, почти беззвучно, медленно, боясь спугнуть бандита. В тот момент, когда он толкнул дверь каморки, из-за неё раздался протяжный душераздирающий стон. Манабу с ужасом осознал, что голос ему знаком — это был Юу. Парнишка размахнулся, чтоб вырубить злодея, и тут же выронил ключ, едва не попав себе по ноге. — Твою мать… Открывшаяся ему картина была далека от картины преступления, и он бы предпочёл её мгновенно развидеть-забыть-стереть из памяти, но вместо того, чтоб зажмуриться, стоял, как дурак, широко раскрыв глаза и рот. — Ой, привет, я думал, ты задержишься у отца, — широко улыбнулся раскрасневшийся Широяма, выглядывая из-за плеча лежавшего на нём голого блондинистого мужика. Тот тяжело дышал, пальцы Юу цеплялись за его крепкие плечи, а Манабу всё смотрел и смотрел, как крупная капля пота катится по позвоночнику незнакомого парня — о, это явно был парень, — и ниже, пикантно исчезая между ягодиц. Сознание включилось одновременно с возвращением звуков. Из наушников встревоженно орал Казуки, а в этом мире к нему взывал Юу: — Манабу, очнись! Не оставишь нас на минуту? Всего минуту… И я познакомлю тебя с Рейтой. Худшей ситуации для знакомства было просто не придумать.