29

Ледяной ветер опалял его кожу, волнообразно поднимаясь и опускаясь; он кружился вокруг его ног и пронизывал омертвевшее сердце невидимыми стрелами, возвещая о вновь замкнувшемся цикле — неустранимой фатальной ошибке. Ярослав открыл глаза. Небытие вокруг него, пики и впадины серебряного песка, похожие на застывший неспокойный океан, перемежались странными формами с неравномерными интервалами. Искривлённые шпили и сломанные сферы усеяли землю и тянулись к небу, не успевая упасть. Блики света случайным образом мерцали в центрах сфер, прерывистые и болезненные, и исчезали почти сразу же, как появлялись. Боль до неспособности просто дышать на миг отступила. Он медленно повернулся, глядя на горизонт: перевёрнутая чаша неба оттенка слепяще-белого золота казалась столь близкой, что её можно было коснуться. Несмотря на резкую яркость, солнца не было, и Ярослав не отбрасывал тени. — Потому что всё снова окончено, — в смятении и бессилии прошептал он. Он потянулся вверх, почти надеясь коснуться самого купола, в котором, кажется, было на толику меньше давно ненавидимой им безжизненности. Монотонный голос вечной высокой материи заполнил его разум, всё его существо, становясь всё громче с каждой секундой; он раздавался из ниоткуда и отовсюду, и Ярослав отчаянно пытался его устранить. Голос звенел внутри его черепа, как бы плотно Яр ни прикрывал уши и как бы сильно ни стремился исчезнуть, и он не мог найти его источник, куда бы ни смотрел. Он никогда не был на это способен — сколько бы ни возвращался сюда. Свет, падающий сверху отдельными вспышками, внезапно потускнел, звук так же резко прервался, и Ярослав пошатнулся. Песок исчез точно бы по взмаху незримой руки; его ноги встретились с чистым, прозрачным льдом, под которым просматривалась бесконечная чернота. Холод становился всё более болезненным даже на ощупь, давно оплетя его сознание и душу. Яр опустил руки и всмотрелся во мрак. — Ещё одна жизнь на двоих оборвалась, — кажется, и сам этот Голос излучал непроглядную тьму. Слова-выстрелы, резкие, стремительные и точные, проносились в его голове, порождая эхо себя же самих, снова и снова, пока он не понял, что было сказано. — Так значит, и он?.. — неуверенно спросил Яр, не в силах договорить. — Вне сомнений, — подтвердил Голос, но теперь он доносился тише, и эхо было менее разрушительным; Ярослав задрожал. — Я не… — начал он, но потом вспомнил всё до единой секунды. В первый раз, когда Яр оказался за гранью, он был омрачён невосполнимой потерей до той меры, что в нём больше не оставалось сил, чтобы верить, вновь и вновь практически гибнуть от безысходности, чтобы просто что-нибудь чувствовать. Вместе с ужасной, абсолютно бессмысленной смертью его родственной души — самого лучшего и самого близкого друга детства, самого главного в его жизни человека — что-то бесповоротно раскололось и в нём самом. Сашка то и дело виделся ему изломанной тенью днём или призраком среди ночи, и Яр задыхался, сжимался в клубок, Яр не был самим собой от безумия и тоски. Яр упустил всего пару мгновений, чтобы тогда оттолкнуть его, принимая удар на себя. Сделать единственный шаг вниз — к нему — было легко. Ты действовал слишком поздно, сказал ему Голос впервые, будто кто-то невидимый всё это время наблюдал за ним, когда Яр, рыдая, безрезультатно пытался спасти угасшую жизнь, без которой не мыслил себя самого, или слишком медленно, и в ту секунду Ярослав понял, что, если он смог бы исправить эту ошибку, он мог бы изменить целый мир. Сашка остался бы жив, и, может быть, они бы смогли выжить вместе. Существовало поверье, что души, связанные судьбой, могли исцелять друг друга, лишь только с любовью касаясь. — Я знаю, я тогда мог бы… — пытался ответить он, но выходило совершенно беззвучно, потому что, находясь здесь, он больше не был человеком из плоти и крови. Может быть, он существовал лишь проекцией, тенью, иллюзией, а может, был нематериален и невидим до абсолюта, равно как Голос, не имеющий зримого воплощения. — Кто бы вы ни были… только позвольте… позвольте вернуться туда, позвольте мне всё сделать правильно, позвольте его защитить! Яр цеплялся за неосуществимую надежду, едва ли полагая, что она действительно могла бы исполниться. Перед глазами стоял отчётливый Сашин образ, и это было единственным, что имело значение. — Ваш исход был определён с самого первого дня; веришь ли ты, что каким-то немыслимым образом он мог оказаться другим? — Да, — ответил Яр совершенно убеждённо. — Я знаю, как сделать всё по-другому. Я никогда больше не допущу… Если бы только вы… — Что же, пусть будет так, — провозгласил Голос, и Ярослав мельком увидел призрачную фигуру, сотканную из холода и огня. Яр увидел, как эта фигура, чем бы она ни была, повернулась к нему; испугавшись, он вздрогнул, отвёл глаза и впервые подумал, что на этот раз — если всё совершится — они смогут быть счастливы. — Тогда покажи мне, как ты изменишь судьбу, — утвердил Голос, и с воспоследовавшим дезориентирующим рывком Ярослав обнаружил, что идёт по знакомой улице в темноте. Несколько секунд ошеломления сменились бесконтрольным неверием и ликованием; он споткнулся, ощущая каждый удар собственного сердца, и пришёл в себя заворожённо смотрящим в одно из горящих окон квартиры. Их с Сашкой квартиры. «Я знаю, где я нахожусь», — понял Яр; белый свет фонарей казался мягким и тёплым, словно прикосновение родной руки. Это было действительно так: ему дали ещё один шанс, им двоим дали шанс, потому что они были связаны неощутимой нитью самой вселенной, а это могло стать сильнее смерти. «Я просто не отпущу тебя из дома, я останусь с тобой, когда всё должно будет снова случиться», — подумал он, уже планируя, как задержать, уговорить, отвлечь Сашку, как совершить что угодно, над чем он был властен, чтобы то столкновение осталось лишь кошмаром в его голове. Он знал, он отчётливо помнил то необратимое ответвление их с Сашей навсегда оборвавшейся реальности, к которому теперь никогда не приблизится; Яр рассмеялся с облегчением, радостно, до непроизвольных слёз на щеках, и захватывающее, пьянящее чувство уверенности почти позволяло взлететь, когда он направился внутрь — домой, где он ещё существовал, жил, чувствовал, ждал, дышал, смеялся, верил, любил. Яр мог думать только о нём одном. Словно придав мыслям материальность, услышал, как кто-то тепло усмехнулся позади него, привлекая к себе. Яр развернулся в согревающих объятиях. — Теперь я точно знаю, что нас ждёт, Саш, — Яр потянулся к нему. Саша поцеловал его, прижимая к себе, точно бы ограждая от всего мира. Ещё минуту они просто стояли друг перед другом, не говоря ни одного слова: знакомая с самого детства зелень Сашиных глаз могла сказать тысячекратно больше, чем какие угодно слова, и Яр знал это. Саша провёл ладонью по расслабленному лицу напротив, и Яр нахмурился, невольно подаваясь навстречу. О чём он думал всего минуту назад? Он вопросительно встретился с Сашей взглядом, но тот по-прежнему сохранял тишину. «Я знаю, что ждёт нас», — ему показалось, он сказал именно это, но он понятия не имел, почему. Он совершенно не помнил ни их с Сашей новых планов, ни любых иных способов предсказать будущее, которые могли бы побудить его произнести эти слова. Однако это звучало странно убедительно, и Яр решил более сосредоточенно подумать об этом когда-нибудь после. Воспоминания о его первой реальности, которую Яр не смог отвратить, которую не сумел сколько-то изменить, проживая повторно, вернулись гораздо позже, когда он остекленевшими глазами смотрел на недостижимые звёзды, а его сердце — вновь — больше не билось. Их финал в точности повторил предыдущий: внезапность, паника, всполох огня, клочья чёрного дыма, губительное промедление, утрата, боль, ярость, безумие, наконец, шаг в никуда — всё проносилось в памяти кадрами-вспышками. — Твоя вторая попытка не смогла ничего переиграть, — прошелестел Голос, проскальзывая куда-то под кожу; тяжесть и утвердительность слов обрушились на Ярослава, словно мгновенно поднявшийся шторм. — Но… но мои воспоминания просто исчезли, — Яр возразил с решительностью, которой совершенно не чувствовал. — Как я мог что-то исправить, если перестал помнить о том, что нуждался в этом? — Ты всего лишь человек, — возвестил Голос. — Ты хотел бы попробовать вновь при других обстоятельствах? — Да, — выдохнул он. Вероятно, ценой самой возможности его возвращений в человеческий мир было несчастье, не так ли? Но он докажет, что в его силах переломить предначертанное. Яр больше не отпустит его. Однако третья и четвёртая попытки окончились ничуть не лучше: и в том, и в другом случае его воспоминания испарились практически до того, как он взял себя в руки и сообразил, где находится, а к пятому разу Яр почти утратил страх перед величественной фигурой из пустоты и теней, возвышающейся над ним в темноте, и перед Голосом, которые, может быть, на самом деле были одним. Боль, вызванная осознанием невозможности оставаться рядом с родным человеком, подавляла все его мысли до одной, пока он не выдохнул, смаргивая невольные слёзы, — а затем Яр обнаружил, что стоит под дождём. Почему-то спина, плечи, щёки горели точно бы от недавних ударов, ладони саднили, и он не мог объяснить, почему всё ещё панически дрожал, обнимая себя руками. Кажется, его связь с ещё одной жизнью оборвалась в один миг, когда, разъярённый, озлобленный, проклинающий целый мир, его отец больше не казался ему человеком. Кажется, чужие руки болезненно сжимались на горле, пока Яр ещё мог им сопротивляться, а затем его резко толкнули назад, и Яр не был способен спастись, только согнувшись, оцепенев, принимая десятки ударов с жутким страхом и тихой бессвязной мольбой. Яр знал, что, стоило ему лишь сказать об опасности, исходящей от собственного отца, Саша мигом пришёл бы, Саша забрал бы его: в этой реальности он снова, как прежде, был рядом — но только теперь, когда последние силы жить и дышать истаивали в нём, словно дым, он не мог даже сколько-то пошевелиться, а побледневшие пальцы исступлённо цеплялись за пустоту. Отец впился в него отвратительным стеклянным взглядом омерзительно пьяного существа, едва ли до конца понимая, чем всё окончится, а затем, сильно шатаясь и на ощупь касаясь рукой стены для опоры, медленно двинулся прочь. Яр не хотел и не мог представлять разъедающую горечь и ненависть в Сашиных глазах, когда он узнал обо всём. Яр понимал это больше, чем кто-либо, каждый раз, кроме последнего, сам оказываясь бессильным против назначенных обстоятельств. — Позвольте… ещё один раз… я прошу, — повторял Яр, взывая к вневременному Голосу, снова и снова. Если он сосредоточится достаточно сильно, он сможет сохранить все до единого воспоминания. Только в каком из миров он окажется? Нет, нет, не имеет значения… Если бы он мог сказать самому себе никогда не отпускать человека, которого он беспредельно полюбит, и не расставаться с ним даже на день, и всегда оставаться в абсолютной безопасности для них двоих, это могло бы изменить результат. Каждый раз он терпел поражение. Каждый раз он видел перед собой множество параллельных реальностей, которые когда-то проживал, только когда умирал и оказывался среди холода и темноты, и всё повторялось, зацикливаясь, не имея выхода и остановки. «Невозможно, — медленно осознал Яр сквозь эхо боли в груди. Он снова исчезал из земного мира, в этот раз едва выбравшись из ненавистного отцовского дома под ливень, и склонившееся над ним Сашино лицо перечерчивали непонимание, потрясение и нестерпимая боль. До расставания навсегда оставались считанные секунды. — Невозможно быть рядом с родственной душой, любить её, быть любимым и обрести счастливый финал. Может быть, в этом злая ирония мироздания: если ты встречаешь предназначенного тебе и открываешься ему, если вы оба чувствуете самую сильную связь, которая только может существовать, тогда эта связь между вами развеется в один миг». Знание застыло камнем, сковывая его сердце, уничтожая остатки тепла, но — вопреки всему — придавая силы, чтобы идти. «Тогда нам нужно вообще не видеть, не знать друг друга, как бы ни была невыносима одна только мысль об этом». Яр почувствовал себя до странности спокойно. Он знал, что нужно совершить, чтобы защитить Сашу, не подводя ни к смертельной опасности, ни к тому состоянию разума и души, которое нельзя исцелить. «Как только я вернусь и увижу его, я немедленно его оттолкну». Яр знал, что первые мгновения на каждом шаге бесконечного цикла он ещё помнил себя настоящего. Он мог бы оставить себе послание, пока эта память не рассеивалась, словно песок; не имея подручных средств, он мог бы нацарапать слова или выжечь их даже на собственной коже. С обретённой уверенностью, рождённой невыразимым отчаянием, он обнаружил, что снова находится среди льдов. — Позвольте мне попробовать снова. — Ты всё ещё способен надеяться, — прозвучал ответ, и в нём слышалось едва сквозящее удивление. — Может быть, ты обманываешь этим себя самого, только после каждого финала, к которому ты приходишь, в тебе не остаётся ничего, кроме всепоглощающего опустошения. Ни одно из твоих возвращений не даёт тебе ни силы, ни удовлетворения, ни счастья, ни смысла. — Позвольте мне попробовать, — умоляюще повторил Яр. Он знал, что нашёл ответ. У него не оставалось ничего, кроме как пойти против воли судьбы, разорвав ту самую нить между Сашей и ним, прочнее которой не могло быть; ничего другого, кроме этого, чтобы противостоять тяжести необъяснимой вины, и боли бесчисленных потерь, и осознанию того, что он пронёс это всё через себя. Если он не встретится с ним или если он тотчас его отпустит, то Саше не будет ничего грозить. — Пожалуйста, — проговорил он с горьким привкусом безысходности на губах. — Твоя просьба имеет предел? — послышалось в ответ отовсюду. Яр торопливо кивнул Голосу, не задумываясь о лжи. Его зрение прояснилось — и он ощутил себя только подростком. Яр никогда не мог предсказать, какой временной промежуток отведён ему в этот раз, но следующая мысль заставила его изумлённо застыть: на каждом шаге бесконечного цикла их с Сашей жизненные пути были тесно переплетены, но, похоже, сейчас, к этому конкретному моменту, они даже ни разу не встретились. Это было невероятной удачей для его замысла, равно как слишком высокой вероятностью риска: если он сейчас всё забудет, то, как и прежде, не сможет предотвратить неизбежного. Что-то на уровне полуощущения заставило его обернуться; он с усилием отпустил образ любимого человека, и его взгляд натолкнулся на девушку, неотрывно смотрящую на него. Она была слишком… живой, слишком искренней и настоящей, слишком родной для той, с которой он не был знаком, и что-то внутри неуловимо подтолкнуло Ярослава шагнуть навстречу. Она не Саша, безостановочно думал он, она совершенно другая, и если я останусь с ней, значит, он будет в безопасности, даже если — особенно если — я никогда его не увижу. Светлые зелёные глаза всматривались в него напряжённо и пристально, точно пытаясь узнать, и Яр первым сократил расстояние, убеждая в этом действии себя самого. Он улыбнулся ей, и она, чуть помедлив, улыбнулась ему в ответ. Яр едва подавил непроизвольный порыв рассказать ей всё, что имело значение, всё то, что он знал, пока забвение не коснулось его сознания, уничтожая каждую крупицу воспоминаний о прошлых реальностях, но она… она словно бы… видела его сквозь любые иллюзии и маски? Спустя миг всё бесповоротно переменилось; Яр только помнил, что каким-то неведомым образом он оказался здесь, посреди улицы и толпы, и она сама взяла его за руку. Он мог отшатнуться или вновь шагнуть к ней, и он выбрал идти с ней вперёд, что бы ни предстояло преодолеть. Он выбрал, не отпуская, лететь с ней к самим звёздам на самой предельной скорости — и больше не оглядываться назад; срываться вниз и одновременно расправлять обретённые крылья, чтобы никогда не упасть. Он знал её так, словно когда-то давно, может, в какой-нибудь прошлой жизни, поклялся себе никогда с ней не расставаться, а она учила его видеть свет и не сбиваться с пути, будто во сто крат яснее, чем он сам, видела этот путь. Он говорил ей о каждом сомнении, наполняющем его душу, и о странных тревожных снах, в которых он непременно кого-то терял, и обо всех отголосках отчаяния и боли, которые существовали только на грани сознания, — а она унимала все эти мысли и застарелую горечь, только касаясь. Обнимая, притягивая к себе, шепча ему что-то бессвязно-тёплое, светлое… иногда слишком торопливо и встревоженно, будто скорее себе самой, будто что-то предчувствуя и обещая всегда оставаться рядом. Яр называл её ангелом. Только потом всё разрушилось. Она… просто исчезла, словно угасающая звезда, упавшая за горизонт перед самым рассветом, и, сколько бы Яр ни искал и ни звал, он всегда находил только одну пустоту. Он не понимал, как, почему и когда, он пообещал себе выяснить, что с ней случилось, пускай и потратив на это, может быть, целую жизнь, и едва ли не каждой ночью он всё ещё слышал её звонкий заливистый смех и, кажется, понемногу терял рассудок. Она бесконечно виделась ему изломанной тенью днём или призраком среди ночи, и Яр задыхался, сжимался в клубок, Яр не был самим собой от безумия и тоски, и неясное ощущение, что в точности всё это когда-то происходило с ним, только довершало состояние на грани срыва, или беспамятства, или… Яру казалось, что он упустил всего пару мгновений, чтобы её удержать. Сделать единственный шаг вниз — к ней; без неё потеряв способность в полёте расправить крылья — было делом одной секунды, когда вечное ожидание переросло в болезненную надежду без единого шанса исполниться. Больше ничего не имело смысла — и только россыпь немеркнущих звёзд на нескончаемом полотне перед его глазами, когда он снова вернулся в свою отправную точку, позволила ему понять всё полностью, до конца. Он хотел никогда не встретиться с Сашей или навсегда оставить его, и когда первое совершилось, он подумал, что наконец ему удалось переиграть судьбу, предсказавшую им несчастливый конец. Яр без раздумий соединил себя с другим человеком, лишь на него посмотрев, чтобы выполнить собственный план, но только он должен был помнить, что полноценная, безусловная, истинная связь душ непременно случится в любой из вселенных, куда от неё ни скрывайся. Он воскресил в памяти родное лицо и глаза — которые должен был узнать в самую первую секунду, — он прокрутил в голове каждый миг, когда он и она понимали и знали друг друга невероятно сильно, с одной только мысли, и сгорбился, сжался, вздрагивая от мертвенно-обжигающего холода и вернувшейся боли в груди. Она была тем, кого Яр беспредельно любил и кого никогда не мог защитить от себя самого, только кто-то, кто мог управлять человеческой жизнью, вернул Сашку вот так, в ином облике, чтобы Яр вновь оказался бессилен: сам его замысел обернулся против него самого, подтолкнув к той встрече, которую он не хотел допустить. Она теперь казалась Сашиным отражением, двойником, до предела, до единой черты и привычки, но Яр видел всё это только сейчас, равно как понимал, почему она просто исчезла. Срок гармонии связанных душ вновь истёк в один миг, обернувшись трагедией. Всё от первой до последней на этот момент итерации цикла, порождающего десятки реальностей с одним неизбежным исходом, всё то, что было у них с Сашей настоящего и несбывшегося, казалось бесконечно далёким. «Нет, — отчётливо, ясно подумал Яр. — Я не сдамся. Не в этот раз», — но он знал, что ему никогда не переменить ход жизни и времени, как бы он ни хотел. Ему никогда не достигнуть спасения для них двоих — но если он остановится, то, кажется, просто потеряет свою душу. Наконец он пришёл в себя, судорожно вздохнув. Безжизненный холод бескрайнего пустынного места, раз за разом дающего ему приют после завершения его земных дней, под его босыми ногами просачивался вверх, пробирая его до костей, несмотря на остатки тепла истлевающей жизни где-то в воздухе. Голос раздавался впереди него, а может быть, сзади, или повсюду, одновременно везде и нигде. «По крайней мере, Саша оставался жив в тех немногих попытках, когда умирал я сам, даже если… если потом и он тоже… — подумал он, нисколько не жалея о них. — Может быть, это и есть единственно допустимый выход среди других». Что-то неощутимо изменилось в самом пространстве; спустя мгновение Яр понял, что Голос затих, и обессиленно опустил голову на сцепленные руки, бессвязно проговаривая какую-то из тысячи мыслей. Ничего не имело смысла: он вспомнил, что родственные души неизбежно встречались и что платой за двустороннюю связь судьбы, подкрепляющую чувства, никогда не способные разрушиться, было несчастье, и каждый мир, в котором он когда-либо жил, просто не мог стать для него исключением. Бремя памяти и вины за участь самого близкого человека, для которого их связь раз за разом становилась проклятием, давило на него, но даже если он больше не мог переносить этих мыслей, он был готов продолжать и надеяться: пусто, бездумно, бессмысленно, но только… Каждая их трагедия, одна на двоих, которой способствовала сущность их привязанности друг к другу, вспыхивала перед его глазами: это был нескончаемый поток боли, слёз, неустранимой тоски — одни и те же чувства снова и снова. Саша каждый раз появлялся рядом как близкий друг и как кто-то гораздо больший, как он сам и как кто-то в ином обличье; он мог иметь разные лица, убеждения, призвания, имена, что угодно — все его потерянные во времени образы сжимались вокруг сердца, словно тиски, пока Яр не упал на колени под их невыносимой тяжестью. Чувство вины за невозможность предотвратить предназначенное превратилось в огромный комок в его горле, не позволяющий ни говорить, ни дышать. Он почувствовал приближение Голоса — или он отдалялся, Яр не мог сказать точно, — ощутил, как тень наползает на остатки мерцающего света, уничтожая их, и теперь не мог даже моргнуть. Кромешная темнота заполнила собой всё видимое пространство. — Спустя столько предоставленных тебе возможностей, обернувшихся только тоской и страданием, ты всё ещё просишь об этом, — звеняще возвестил Голос, который давно стал для Яра более знакомым, чем его собственный. — Ты мог бы перестать и направиться той дорогой, которая даст тебе абсолютный покой, не пытаясь идти против неколебимого снова и снова. Это означало забвение, пустоту, отрешённость и всё в этом роде, понял Ярослав, это было тем, что он так много раз выбирал, когда в человеческой реальности оставался один, когда всё становилось бессмысленным. — Я просто хочу, чтобы всё закончилось и никто больше не чувствовал боли, — одними губами проговорил он, — но возвращаться к нему, быть с ним — это всё, что определяет меня, это всё, что у меня остаётся.

______________________

один

— Саша, Сашка, Сашенька, Господи, я… я не… я не могу же без тебя, Саш, почему всё так… почему ты… Я правда не знаю, сколько ещё смогу вот так… здесь. Это неадекватно же, правда, когда я говорю с кем-то, кого больше не существует, но… мне это необходимо. Я видеть ничего не могу сейчас, кроме… тебя, кроме нас. Мне кажется почему-то, что я тебя практически с рождения помню. И всё это время — ты рядом. Единственный друг, самый близкий, самый родной, самый… А сейчас всё ломается, понимаешь? И никогда ничего не исправишь. И… я просто не понимаю. Так не бывает же, когда больно… настолько, внутри, и физически, и всё вместе, и нет никакого выхода, нет никакого смысла, нет… ничего? Мы хотели так многого добиться — только вместе, всегда вместе, ты ведь помнишь? Мы могли мечтать, учиться, любить, мы… мы были живыми. А сейчас внутри пустота и чёрные пятна, сейчас больше ничего не осталось. Сашк, я… до сих пор это помню, как ты… я… если бы только получилось успеть… Это нельзя вынести, перетерпеть, это просто падение в пропасть, это… практически смерть — когда всё это осознаёшь, снова, и снова, и… И я всё ещё тебя вижу. Во сне или нет, всё равно… Ты тогда близко, ты возвращаешься, ты… почти настоящий. От этого потом ещё больнее, но что угодно стоит этих иллюзий хоть на секунду, хотя бы единственный раз. Я просто хочу быть с тобой где угодно. Я не знаю, как мы можем… не вместе. Я… мне очень нужно снова увидеть тебя.

шесть

«Саш… я не знаю, где ты сейчас, я не знаю, почему всё… вот так. Мне кажется, это всё, я не могу даже вдохнуть, а не то что подняться, чтобы позвать тебя… чтобы сказать тебе… Я… я должен был всё это предугадать. Отец в бешенстве был совершенном, и от него алкоголем и злобой несло, он когда появился в дверях, мне сразу холодно стало и как-то очень беспокойно, но мне нужно было знать, я должен был это почувствовать… Это очень смешно, потому что я до сих пор не знаю даже причины. Он не сказал ничего связного, не объяснил, а просто орал, как он меня ненавидит, как он сейчас уничтожит меня, а я всё ещё пытался поверить, что передо мной когда-то родной для меня человек, что не может быть этой застилающей глаза ненависти по-настоящему. Я просто не хотел говорить тебе, насколько он стал… насколько он… Это ненормально же, когда это так, те, кто рядом, должны заботиться и любить безусловно, а у меня… просто хаос какой-то происходил, и вот теперь это достигло предела. Мне тогда некуда было спрятаться — сзади только стена. А он толкал, душил, бил меня и смотрел пьяно, безумно, невидяще — это очень страшно было переносить, и он ни слёз моих не слышал, ни слов, пока не сделал со мной… то, что сейчас… Я мечтал, что когда-нибудь всё останется позади. Что я буду один, без него, и пусть без своей первой семьи, но зато я буду с тобой, что я буду сам за себя — и мы будем друг за друга, большего я не хотел. Всё осталось бы в прошлом, только кошмарами, он бы иногда мне мерещился ночью, почти утягивая за собой в темноту, но я непременно бы просыпался. Он не сломал бы меня. Только теперь этого никогда не будет, и мне плевать на отца, на себя, на то, что сделало его таким, на то, что с ним станет, я просто очень хочу увидеть тебя, Саш, и пусть это нереально, пусть ты даже точно не знаешь, где я и что со мной, просто… пожалуйста».

двадцать семь

— Саша, Саш… ты здесь, ты рядом, ты… — Чш-ш, тихо, не говори ничего, я с тобой, слышишь? Я всегда с тобой. Всё хорошо, мы вместе, мы справимся, сейчас за тобой приедут, заберут тебя и… — Сашк… мне… дышать тяжело… больно. Я… я не могу. — Я с тобой… справляйся, хорошо? Пожалуйста, Яр, для меня, для нас… просто дыши, дыши вместе со мной — и живи. Просто… останься со мной. Всё наладится. — Саш… а ты сам… в это веришь? Я же чувствую… я… — Я тебя не отпущу ни за что. Или пойду за тобой. Так… не должно быть, чтобы… чтобы ты сейчас… Просто держись, я прошу тебя. Просто держись за меня. — Я… я не… я… постараюсь. «Прости меня».

двадцать восемь

— Родная моя, ангел мой, я прошу тебя, пожалуйста, просто вернись… найдись… я не понимаю. Я не знаю, как можно… бесследно исчезнуть — как будто тебя стёрли полностью из реальности, как будто просто вычеркнули… и пустота. Ты же… в порядке? Я знаю, что ты в порядке, я верю, что ты в порядке, по-другому просто не может быть. Это слишком внезапно, это слишком больно, и я не могу с этим справиться. Ты… ты сделала для меня всё. Ты научила меня любить, чувствовать, жить, и ты самый близкий мне человек. Я не знаю, как могло бы всё повернуться, если бы мы не встретились той весной. Если бы нас никогда не было друг у друга. Меня без тебя просто не могло бы существовать, а с тобой я практически мог взлететь, совершить что угодно немыслимое, потому что ты одна давала мне силы, и смысл, и надежду. Я открылся тебе полностью, ты же знаешь? Со всеми навязчивыми идеями, неправильными поступками, кошмарами, уязвимостями, со всем, что я в себе ненавидел или за что могли ненавидеть меня, со всеми странными мыслями про те будто бы прошлые ощущения, реальности, воспоминания, со всем, что преследовало меня наяву и во сне, со всей болью, переполняющей меня, — я пришёл к тебе, и ты меня приняла. Ты дала мне веру и способность свободно дышать. И я всё ещё слышу тебя, как будто ты остаёшься со мной, пусть и незримая для всего мира. Да плевать на мир, будь со мной, будь хотя бы призраком или выдумкой, я… я не смогу без тебя ни одного дня. Я очень хочу тебя видеть, я очень хочу вернуться к тебе.

______________________

Все Сашины образы беспрерывно прокручивались в голове, и черты каждого Сашиного лица до этих пор горели перед глазами. Независимо от того, о чём Яр думал или что пытался сказать, это никогда не прекращалось. Боль, когда он вспоминал каждое из них, казалась почти нестерпимой; Саша был с ним на каждой итерации, включая последнюю, потому что его воплощение нисколько не было важным — значение имело лишь то, как сильно они были связаны, как близки внутренне и насколько любили друг друга, не способные ни солгать, ни предать, ни отпустить по собственной воле. Каждый раз Яр терпел поражение, каждый раз всё повторялось, зацикливаясь, не имея выхода и остановки. Прилив звука — это снова был Голос — обрушился на него, и имена и лица слились в единый образ, от которого Яр никогда не смог бы отречься, и пусть его цель и мечта никогда не будут достигнуты. Всё остальное, что составляло десятки забытых вселенных, откалывалось от его сознания одно за другим; всё остальное не имело никакой ценности. Яр словно плыл по течению, не переставая испытывать бесконечную вину перед Сашей за каждую его разрушенную жизнь. Нити воспоминаний спутывались, и грани между тем, что было чётко обозначенными реальностями, стирались. Образы всех остальных людей, которых он когда-либо знал, сливались друг с другом, переходя в статичный серый цвет; память медленно истаивала, пока не осталось ничего, кроме ритмичного звука биения сердца — Яр знал, это было иллюзией — и Сашиного имени и лица. Этот несуществующий стук нёс его из мгновения в мгновение своей устойчивой размеренностью, заглушая отрывистую тишину. — Ты всё ещё просишь об этом, — отразилось в сознании; слова Голоса, раздававшиеся будто сквозь стены, вплавлялись в его разум и отпечатывались в его сердце. Если бы только он мог двигаться или говорить, он вновь попытался бы всё исправить. Яр понял, что ему будет предоставлена эта попытка, что, несмотря ни на что, он сумеет вернуться, он сумеет вернуться к нему хотя бы на миг, прежде чем всё снова разрушится; это знание дало ему силы ответить божественной или дьявольской сущности, или, может быть, только лишь тени между мирами, имеющей несокрушимую власть над этим пространством, что его просьба никогда не изменится. — Цена — страдание, — внезапно услышал он, но не смог разобрать этих слов, хотя их смысл казался до боли известным. — Я показал тебе это. Я показывал тебе это каждый раз, просто потому что это в моей власти и воле, а беседовать с теми, кто проходит множество жизненных циклов, предпочитая их состоянию вечного безвременья и покоя, подчас весьма увлекательно, — звенящим эхом в его голове, — и ты сумел осознать, ты попытался этому противодействовать, только одна из множества истин мироздания именно такова. Осознанная и разделённая связь душ, превосходящая земную человеческую любовь, влечёт за собой несчастье и боль, также превосходящие предел смертного человека; в этом есть некое равновесие и гармония, и это никогда не изменит своей сути, совершенное по смыслу и воплощению. Яр отстранялся от Голоса, как только мог, но он раздавался из каждой точки пространства.

двадцать девять

Яр невидяще всматривался в текст песни, которую знал наизусть, и не мог заставить себя вернуться в реальность в той степени, чтобы выглядеть частью этого мира. По вискам скатывались слёзы, но он их не замечал, а только кусал губы, снова и снова проговаривая слова, отзывающиеся в ещё не утраченной памяти слепящими вспышками исступлённого отчаяния. Сашка был рядом с ним. Родные глаза всматривались в его до синевы побледневшее лицо с тревогой и… нежностью? — и Яр не мог этого переносить. Он должен был петь, он должен был отрепетировать этот чёртов двадцать девятый трек, доведя исполнение до автоматизма, но просто не мог на этом сосредоточиться, когда ассоциации-образы-воспоминания рождались внутри и перехлёстывали через край. Будет легче, если прямо сейчас он забудет всё, что не связано с этой — текущей — жизнью; будет нечеловечески больно, когда кто-то из них вновь потеряет кого-то через год, или два, или… когда он вмиг ушёл и превратился в дым Яр физически не мог существовать в этом произведении, в этом образе, не срывая ни голоса, ни дыхания, не желая навсегда прекратить и забыть и хоть сколько-то контролируя эмоции и движения. Саша нахмурился, поднялся, рывком двинулся к нему, ни секунды не переставая смотреть, но Яр только выставил руку, как щит, возвращаясь к треку, один только порядковый номер которого — Яр не имел представления, могло ли это банально совпасть, — что очевидно, не мог быть воспринят им без единой эмоции. Двадцать девять попыток быть любимым и быть счастливым, двадцать девять нисколько не претворившихся в действительность шансов сделать это для человека, с которым Яр был неразрывно связан всегда, сколько знал себя, сколько помнил его, двадцать восемь — но могла ли нынешняя не привести к неизменному результату? — ужасных, трагичных, непереносимых, слишком ранних финалов, которые были неотвратимы. Яр проговаривал слова песни одними губами, и он едва мог полноценно дышать, и пальцы сжимали перед собой пустоту, и наверняка всё это было до предела очевидным для глаз, которые всегда могли читать его, словно себя самого. всё это было столько долгих лет назад Столько жизней назад — наверняка Яр собьётся со счёта уже на четвёртом десятке, но он будет продолжать это, пока ему хватит силы любить и, пусть слепо, надеяться на что-либо невероятное. Несмотря ни на что, он хотел бы верить, что будет способен возвращаться снова и снова, пока мир не исчезнет. Он сбился в куплете и раздражённо провёл рукой по лицу, переходя на неслышимый шёпот, чтобы не плакать в голос, чтобы хоть как-то сдержаться. Саша обнял его сзади, мягко притягивая к себе, и Яр вырвался из последних усилий, потому что быть с ним, касаться его значило видеть перед глазами любую из множества катастроф — и практически лично подводить к ней, не зная лишь точного срока. только боль ударов снова, снова и снова Саша не переставал сбивчиво говорить ему что-то успокаивающее и едва ли осмысленное; Яр не мог не чувствовать каждую строчку так, словно она была вычерчена на его собственной коже лезвием или огнём. Саша снова потянулся к нему, и Яр вновь испуганно отшатнулся, будто прикосновение к нему было наделено уничтожающей силой. Его голос практически продирался сквозь немыслимо искренний текст, при воспроизведении которого невозможно было хоть сколько-нибудь солгать, и от этого Яр чувствовал, словно Саше давно всё известно. я открыл ей все свои раны Саша забрал телефон из его рук и всё ещё оставался слишком близко, Саша видел его сознание максимально открытым, Саша притянул его к себе и невесомо коснулся губами губ, когда Яр только закончил петь, разделяя последние слова, отгоняя прочь несколько мрачных, тяжёлых образов из нескольких оборвавшихся миров. Яр не раздумывая опустил ладони на Сашины плечи, чтобы опереться на них и чуть отодвинуться, сколь бы ни было велико искушение и желание оставаться как можно ближе. — Саш, ты… что это? — голос звучал очень хрипло, потому что, когда посреди песни эмоции практически ослепляли, он, кажется, переходил на крик, а дыхания никогда не хватало. Яр не пытался задуматься, как это могло выглядеть со стороны, как оно виделось Сашиными глазами и насколько точно тот понял, что Яр ни единой секунды не пел от лица абстрактного героя или даже от имени волшебника, которого он должен был воплотить на грядущем концерте. — Это… — кажется, Саша не мог подобрать слов, чтобы ответить. — Мне казалось, ты… ты этого хочешь. Яр нуждался в этом больше, чем в чём-либо, Яр зажмурился, чтобы не податься вперёд, вплавляясь, врастая в него, пока у них двоих хватит времени, пока обратный отсчёт не дойдёт до нуля, пока всё не разрушится вновь. — Я никогда этого не хотел, Саш, — обманчиво иронично, только-бы-Саша-не-увидел-настоящее-чувство-только-бы-сдержать-себя- не-прильнуть-не-обнять-не-раскрыть-себя-не-признаться, вместе с тем слишком быстро и тихо, почти неразборчиво, так, что в это едва ли можно было поверить хотя бы немного. — Я… ну, транслировал что-то подобное на публику или подшучивал над тобой, я мог сколько угодно играть в это даже наедине с тобой, но я никогда же не… — Яр, прости, — Саша сам отступил, вдруг опуская глаза, — я просто… «Может быть, вселенная не засчитает это за осознанную и разделённую связь, если мы никогда не признаемся друг другу в том, что переполняет нас двоих и что никогда не угаснет. Может быть, есть хоть какой-нибудь выход из лабиринта, чтобы в конце видеть свет, а не бездну, застывшую прямо под тонким льдом и сжирающую каждый прорвавшийся луч, или осколки безжизненных звёзд в темноте». — Да всё нормально, что там у нас дальше идёт? «Властелин»? О, а давай вдвоём, ты вместо Ани, я услышать хочу, как это может звучать, — просто-спой-со-мной-просто-не-продолжай-ту-фразу-просто-пусть-никто-из-нас-не-потеряет-другого- безвременно-пусть-это-сработает. — Сашк, давай? — О Господи, что за очередные безумные идеи, — Саша рассмеялся, и Яр осторожно выдохнул, украдкой смотря на него. — Зачем тебе, скажи ты мне, понадобилось звучание мужской версии «Властелина»? Зачем оно тебе в дуэте со мной, если к тому же ты знаешь, что я его не знаю? — Дуэты с тобой, Сашка, мне нужны всегда, — Яр аккуратно повернул их общение обратно в сторону взаимных подколок и двусмысленностей, чего угодно, что едва ли могло бы восприниматься всерьёз. Саша совершенно привычно закатил глаза, и Яр понял, что, кажется, это сработало. — А «Властелина» я, может быть, с кем-нибудь и спою вот так… да вот хотя бы Ожогину предложу партию тёмной богини… возможно… когда-нибудь в будущем, — в конце концов веселились уже они оба, и это помогло им вернуться к исходной точке, словно не существовало ни «Тоннелей», ни максимально искренних прикосновений и взглядов, ни того осторожного прерванного поцелуя. «Может, вселенная допустит хотя бы одну реальность из сотен, где наша связь, данная откуда-то свыше, не обернётся смертельным проклятием». Яр стоял перед зрителями один, его собственный голос звучал одним оголённым нервом, а каждая строчка песни, самой важной, самой честной для него среди всех, необъяснимо отзывалась в душе несчастьем и словно бы собственной болью, и он не мог определить, почему с самого начала воспринимал её настолько остро, гораздо сильнее всех остальных. спеша в тоннелях наших жизней, в конце один мы видим свет Какая-то мысль вертелась на грани сознания, но он не мог её уловить. Ярослав на мгновение закрыл глаза, отстраняясь от реальности и пытаясь сдержать эмоции. Зажмурившись, он видел некую серебряную субстанцию, застывшую в виде волн, сотни треснувших сфер где-то в воздухе и преломляемый ими свет; почерневший лёд и сплетения холодных теней, горечь, тьму, бессилие, бестелесность и одиночество — он не мог знать, откуда это взялось в его подсознании и что могло значить. Он только хотел видеть свет, в котором беспредельно нуждался, и, не оступаясь, идти к нему. Может быть, до него оставался единственный шаг.