одинокая звезда.

Тоору и Космос... Та гремучая звёздная смесь, что способна мгновенно расшириться, сжаться и взорваться в умах настоящих ценителей, кем и был Ойкава. Человек, которого по всем стереотипным мнениям окружающих, должен интересовать лишь волейбол и лишь победа над "неудачниками", но а кто знает его? Кто знает истины? Глубину мечты этого парня. Энциклопедии были топливом, обеспечивающим нормальное функционирование жизни малолетнего Тоору. Часами парень мог валяться на твердом, неудобном футоне, рассматривая им же наклеенные бумажные звëзды на потолке. Они были криво вырезаны кухонным ножом, который мальцу удалось стащить с маминой кухни. Кое-где кусочки были не столь надëжно закреплены, Тоору и не надеялся, что они доживут до завтра. *Хотя, может, увижу настоящий, бумажный звездопад!* Мысли были чисты и полны надежды, он любил эту свою маленькую комнату, любил небольшую тканевую тумбу, где им бережно хранились винтажные фигурки американских индейцев: два нескладных, немного обшарпаных маленьких человечка, сидящих в каноэ — их ему подарила бабушка. Жаль что Тоору не помнил её лица. Эти сувениры единственное, что осталось от неё. Далее лежали три куколки кокэси. Раньше их было пять, но Ойкава по неосторожности потерял две из них — тогда ему очень сильно досталось от матери. Следы росписи кокэси на основаниях стëрлись, а вот черты лица ещё можно было разглядеть. Выражения их глаз всегда казались нашему ребенку немного надменными или хитрыми, поэтому пристраивая эти фигурки к игре, он наделял их антагонистическим амплуа. Самой любимой штукенцией из его "коллекции" будущий волейболист считал куклу-неваляшку даруму — он считал её самой практичной. Тоору катал её по полу, дразня злого соседского кота, совершенно не боясь получить увечья от зверя. Иногда сидя в своём "убежище" Ойкава слышал изо стены грустные замученые вздохи своей мамы: и кроту понятно, что она невыносимо устает. Устает работать днями и ночами, устает от грубых соседей, устает заботиться о 6-летнем ребенке, читающим очередную редкую энциклопедию, подаренную отцом. То есть как читающим — маленькому японскому мальчику не понятен немецкий. Оставалось лишь разглядывать странные картинки и авторские зарисовки на страницах, хотя пару слов он все же разобрать мог — отец научил. И вся эта дикая палитра эмоций: руки держащие книгу про первые ракеты, чёрно-белые фотографии немецких офицеров-летчиков, тусклый свет абажура, шелест дорогого сердцу подарка под пальцами, мечта быть хоть чуточку похожим на этих людей — героев. Быть ближе к отцу, быть ближе к космосу, к этому огромному чернильному пятну расцветающему по ночам на небосводе. Ему очень-очень срочно нужно было оказаться там. Но очередной полу-всхлип полу-рык матери заставил вернуться на Землю. Видимо, у неё что-то не выходило с готовкой, и Тоору прекрасно понимал, что нужно сматываться, чтобы остаться невредимым — это он и сделал. Аккуратно выползши из коморки, только немного скрипнув ширмой, Ойкава оказался в небольшом пространстве коридора — небольшом, но по сравнению с его местечком, где помещались только лежанка, тумба да он сам, очень даже просторном. От яркого дневного света слепило глаза, немного прикрыв их русыми рисницами, Тоору увидел переливающийся калейдоскоп октябрьских лучей. Кожу, будто запылившуюся от долгого сидения на месте, обдало странным теплом — не осязаемым. Осеннее солнце не славится добродушием, оно скорее обманчиво. Но сейчас в интесах Ойкавы было скорее убраться из дома, поэтому пришлось оставить раздумья. Сжав свою энциклопедию между зубов и быстро нацепив свои старенькие таби (СНОСКИ ДАША), он вылетел из минки,(СНОСКИ) слегка запнувшись о порог. Выбежав во двор, Тоору ещё умудрился наступить в грязную лужу — совсем не везёт. Слегка большеватые портки то и дело сползали, приходилось их поправлять и подтягивать. А вот и нужный перекрёсток. (Каллиграфия) — Мамочка, а папа надолго уехал? — июнь 1937 года выдался жарким, Тоору пришлось перенести свои книги в спальню родителей, чтобы их страницы не спрели. Это время было тяжелым для нашего героя — отца призвали на войну. Тоору понимал, что уезд папы не отменить и что янонско-китайскую войну тоже. Единственное, что он мог делать — это громко и надрывно плакать, сидя на коленях отца, собирающего своё оборудование. Ему всегда говорили, что мальчикам не положено плакать, а тем более будущим космонавтам, но сейчас Ойкаве было плевать — его "кумир" может не вернуться живым, и сколько не объясняй ребенку, что учëные не окажутся на поле боя, он все равно будет страшно переживать и молиться всем мировым богам, чтобы папа остался дома. Но ничего не удержало его: — Тоору, я очень тебя люблю и я не брошу тебя, понял? Привезу тебе много интересных книг, может даже на японском. А затем, я обещаю, свожу на экскурсию по своему цеху, увидишь делали настоящих ракет! Только и ты обещай, что будешь слушаться маму и помогать ей. — Отец всегда злился когда мальчик плакал, но сейчас у него самого наворачивались слезы. Он прекрасно понимал, что это огромный риск и что его обещания могут остаться невыполненными. Топорщащиеся волосы мягко накрывала теплая, сухая ладонь, слегка застревая в завитках. Тоору прослушивался к каждому глубокому вздоху и шелесту подстилки. Обычно он сидел у папы на коленях, когда тот ему читал, но не сейчас. Объятия медленно ослабевали — это был знак, что пора(кал). Мальчик уловил эти жесты и прижался сильнее, не желая отпускать. В голове промелькнули мысли, что сейчас Иваизуми тоже сидит зарëваный, прощаясь со своими старшими братьями — стало не так одиноко. Час прошёл как мгновение, и вот уже мать, вытирая подолом слезы, целует учёного в лоб, что-то шепча на ухо — благословение. Взяв её за руку, Тоору увидел в небольшой щели окна военную машину. Такие он видел только на картинках. Глаза снова на мокром месте и только голос отца заставил мальчика взять себя в руки: — Всë обязательно будет хорошо. Продолжай делать то, что нравится, а я всегда поддержу! — Та же жилистая рука в последний раз коснулась волос, порог скрипнул и война поглотила ещё одного хорошего человека. *** Так тихо в доме ещё никогда не было. Тоска в с каждым днём все больше растекалась по стенам, минка становилась тесной и не комфортной, а плачь матери, доносившийся ночью из спальни, только усугублял ситуацию. Вся еда казалась пресной и холодной, она плотным комом оседала в горле и не давала насыщения. Брать в руки книги, подаренные отцом, Тоору не решался. Пустующее место за котацу(СНОСКИ), пыльные полки с остатками оборудования, бережно убранная на верхнюю полку курительная трубка — каждый уголок в доме служили напоминанием. Прогулки по местам, где они с папой когда-то пускали по ветру бумажные фигурки, резкой болью отдавались под рёбрами. Но отвратительное лето подходило к концу, и начиналась, не менее отвратительная осень. Постоянные дожди и ураганы должны были громом бить по несчастному сердцу Тоору, но вместо этого он каждый раз по-детски радовался, что непогода сейчас над его домом, а значит небо отца, где бы он не находился, чистое и светлое. Пережидая ненастье у Ива-чана, где по прежнему царил гомон, не то что дома, Ойкава думал о ракетах, которые ему обещали показать и о том, что нужно снова начать читать, иначе как он пойдет по стопам отца, как он станет инженером-конструктором, как он будет собирать самолёты? — Тоору, ураган вроде стих, я думаю тебе нужно возвращается домой — мама будет беспокоиться. — Тихий голос друга отвлёк от мечтаний. Иваизуми, также болезненно, но быстро пережил призыв — сёстры и дедушка делали всë возможное для этого. — Ива-чан, а ты больше меня знаешь? — впервые за долгое время лукавая улыбка расплылась по лицу Ойкавы. Хаджиме даже не стал отвечать на провокацию, оторопев от увиденного. Первое, что увидел мальчик по приходе домой — это маму, судорожно перебирающую какие-то бумажки. Решил, что не нужно спрашивать — как и всегда. Закрыв штоку Тоору плюхнулся на футон, уставившись в пока еще пустой потолок. — Тоору, ты спишь? — мама стояла за ширмой, не в силах пролезть в комнату. Её голос был непривычно громким и даже слегка радостным. Что-то случилось? Папа возвращается? — Он вернулся? — быстро отходя ото сна, полным надежды голосом, спросил Ойкава, выползая в коридор. — Нет, нет... — на секунду грусть вернулась в голос, — Письмо, Тошайо (ЗНАЧЕНИЕ ИМЕНИ) прислал письмо. Это немного опечалило ребенка, но через мгновение энтузиазм и любопытство взяли верх. Несколько месяцев он не знал ничего: ни места, где отец сейчас работает, ни времени, на которое он уехал. А сейчас у него есть возможность узнать все ли с ним в порядке. — Для тебя тут небольшой абзац, держи. Прочитай и верни мне. — Мама тепло улыбнулась, огладив плечо сына. Сердце опять сжалось — Тоору соскучился по своей маме (кал). Крепко сжав жёлтый лист в руке, он забрался обратно, тесно подпëр деревянную стену, и ещё раз глянул в потолок. Трясущимися от нетерпения руками, он бережно развернул бумажку и глазами нашел надпись: *Моему Тоору* Дыхание приостановилось в ожидании. Он медленно провёл пальцем по написанному, чувствуя неровности. *Надеюсь ты продолжаешь учиться. К сожалению, я не могу часто отправлять письма, так как служу в закрытом секторе, и получать ваши тоже не могу... Думаю вам с мамой сейчас особенно тяжело, но ничего — вы справитесь, ты справишься (кал). Военные действия проходят очень далеко от моей работы, не волнуйся. Откопал для тебя несколько умных книжек — как ты любишь, правда пока все на немецком, нужно будет с тобой его подучить. Рассказать обо всех тонкостях не могу, но самое главное, знай, я люблю тебя и очень скучаю, вот бы вернуться поскорее. Подумал и решил: можешь взять книги из моей личной библиотеки, только не забудь класть на место, и знаешь что? Возьми ещё глобус, он теперь твой. Выучи названия всех стран, морей, океанов и континентов, а ещё попробуй найти на нём свой дом — спасибо скажешь, когда увидимся. Сынок, я всегда гордился тобой и всегда буду гордиться. Заботься о маме. Твой папа* Тоору всматривался в каждую закорючку в иероглифах, задерживаясь и представляя, как Отец сидит за письменном столом и под светом тусклых ламп выводит их. Он был счастлив. Представлял голос и тембр с которым папа перечитывал написанное, с какой теплотой льется его речь. В голове отражались отдельные слова и строки. Но мысль о глобусе заставила Ойкаву оторваться от письма. Он тут же вскочил и побежал к полкам, на которых пылился голубой шар. Бережно сняв глобус, он поставил его на пол и сел рядом, изучая. После минуты ожидания, рука потянулась сама. Пришлось приложить немного силы, чтобы прокрутить сферу вокруг оси. Наблюдение за целой планетой, с которой мальчик может делать все, что заблагорассудится внушало чувство превосходства. Острова и материки с натугой кружились под маленькими, цепкими пальцами: контроль сферы в руках — это призывание Ойкавы. Материки и океаны сливались единым цветом, а зрачки неконтролируемо расширялись, оставляя в памяти счастливый момент. Рассмотрев название каждой реки и каждого вулкана, Тоору также бережно поставил глобус на место, обещая себе обязательно завтра вернуться с нему. Он тихими шагами вернулся к себе в коморку и быстро прочел отведённый абзац письма ещё раз. *Мама сказала, отдать ей обратно* Ойкава так и сделал. В последующий месяц ни одной весточки не было. *** Выбежав на нужный перекресток, крепко держа в подмышке книгу, Тоору оглядел знакомую местность: далёкий холм, стоящий здесь, кажется, с начала веков, река у его подножия, где мальчик купается каждый август, иссушенные жарой темные коряги и даже грязные лужи на дороге — воспоминания въелись в подкорку и не хотели отпускать. — Эй, Ойкава, ты чего стоишь тут, — голос Иваизуми вывел парня из инфантильной рефлексии, — пошли скорее в школу, говорят, приехал новый сэнсэй из Токио! — Им что, старых мало? — В отличие от Ива-чана, Тоору был далеко не рад этой новости: ходить в место, где только и делают, что пропагандируют императорскую власть и ни слова не говорят о действительно интересных вещах, вызывало не малое отвращение, но отец сказал надо — значит надо. Делать нечего — не возвращаться же домой к злой матери. Дойдя до здания, именуемого школой, мальчики завидели столпотворящихся учеников и высокого мужчину в возрасте: *Тот о ком говорил Хаджиме* Человек, не совсем "чистой" японской национальности: выдавал отличный от традиционного разрез глаз — такие наш герой видел в первые, как-то по глупому улыбаясь, стоял в потëртом хаори(СНОСКИ) поверх косодэ (СНОСКИ) и гладил макушки любопытных одноклассников. Эта сцена напомнила Тоору о расстовании с отцом. Усилием воли мальчик отогнал наступившую тоску и глянул на горящее интересом лицо друга. — Ойкава! Иваизуми! Идите сюда, — Тамура-сэнсэй заметила вновь прибывших, её голос не был злым или укоряющим, но мальчики вздрогнули, видимо от неожиданности. Подойдя к небольшой толпе и ещё раз окинув взглядом нового преподавателя, Тоору окончательно убедился в необычности его внешнего вида: волосы были зачесанны так, что седой казалась лишь половина головы, механически прямая осанка, разбросанные не в тех местах лица, что у обычного человека, морщины, очень тонкие и сухие щиколотки, торчащие из-под полов — даже это показалось странным Ойкаве. — Знакомьтесь, Маруяма Кеничи — ваш новый учитель физической подготовки, — учительница произнесла эти слова настолько торжественно, что все дети включая Иваизуми синхронно, не договариваясь, поклонились в приветствии. Ойкава же, застопорившись, связал "..учитель физической подготовки" с обстановкой в стране и за её пределами. На секунду ему стало страшно, страшно от мыслей о взрывающихся снарядах, страшно от багрово-чëрного неба на поле битвы, от увечий на телах солдат, страшно от того, что война забирает дорогих людей. Спустя секунду пребывания в собственных мыслях, парень все же поклонился. Уроки проходили в обычном формате: Тамура-сэнсэй рассказала очередную легенду о Хирохито или Император Сëва — как все привыкли его называть. Действующий правитель Японии, по мнению Тоору, ничем не лучше предыдущих. Ему не нравилась его политика от военных реформ, и проявление в них жестокости, до религиозных взглядов — Ойкава, как сын учёного, не считал веру основой жизни, но вслух об этом, конечно же, не говорил, по понятным причинам. Лекция тянулась миллионы лет, по меркам нашего героя, а чувство безысходности, тем временем, медленно телело втутри. Тоору хотелось обернуть время вспять, чтобы счастье вернулось в его семью, снова видеть беззаботно улыбающихся родителей, но 37-й год, ох уж этот 37-й год... — Дуракава! Идешь к Маруяме-сэнсэю? — тысячный раз за день, отодвинув дурные мысли в сторону, Ойкава услышал пронзительный голос друга. — Зачем.. — Ну всмысле, зачем?? Пошли давай. Парни медленным шагом поменяли помещение, — Иваизуми подталкивал одноклассника, — в заранее освобожденной от стульев и столов студии, перешептывались вставшие в шеренгу дети. — О, а вот и опоздавшие. Тааак, вас мы поставим в начало.. — Из-за вытянутых худощавых тел друзья с начала учебы(СНОСКИ АПРЕЛЬ) подвергались лёгким насмешкам со стороны сверстников. Ещë при посещении воскресной школы в прошлом году мальчики решили абстрагироваться от них. Поначалу одноклассники рассмотрели этот жест не одобрительно, усиливая моральное "наступление", но спустя полгода, благодаря стойкости Хаджиме, ну и паре драк, от них отстали, остались только немногочисленные подколы. А вообще Иваизуми всегда заботился об Ойкаве, с самого детства — соседние угодья — провожал до заветного перекрестка, укрывал в минке от гнева родителей, несмотря на запреты своих родных, также, собственно, являлся инициатором тех кулачных перепалок, в которых задевали достоинство, не только самого Хаджиме, но и его товарища. Тоору же, в те времена, был слаб и телом и характером, но, что до сплетен, интриг — он король. Со временем язвительность и сарказм стали главным оружием, помогающим выжить рядом с задирами, частые побои за "длинный язык" стали нормой для него, но не для Ива-чана — он всегда был готов отомстить. Их дружба была прописана на карте звëздного неба или в самом Синтосю (СНОСКИ) — они знали это, давая два года назад друг другу обещание, никогда не расставаться. ..... Парни покорно встали на указанное место. Маруяма-сэнсэй, разглядывая построенных мальчиков, гордиливо прищурил глаза. Урок начался с прочтения молитвы Идзанаге и жене его Идзанаме — младшие боги, которым дарованно было создать землю в форме шара. Сидя в позе йога Ойкава, медленно, следя за дыханием — по наставлению учителя, — приговаривал слова в унисон с аудиторией. Наряду с молитвами из Кодзики было проговорено несколько песнопений из Нихон сёки. (СНОСКИ). Когда литургия была завершена, ученики приступили к дыхательным техникам сдерживания негативных эмоций. Сэнсэй повторил с классом основные упражнения, и начал показывать новые: спина держалась всё того же идеально ровного положения, руки невесомо и неподвижно покоились сложенном виде у груди, а ресницы лишь изредка подрагивали на морщинистом лице. В отличие от преподавателя, для организмов мальчиков медитация была не хилой физической нагрузкой: Ойкава чувствовал под майкой выступающие капли пота — хорошо, что они сняли косодэ(СНОСКИ) перед уроком. Руки начинали затекать, а ноги сводило судорогами. Тоору открыл глаза, чтобы узнать так ли тяжело остальным одноклассникам, но увидев в паре метров перед собой напряжённую спину Ива-чана, гораздо сильнее взмокшую, поскорее зажмурился и выпрямил осанку до предела, превозмогая сильную усталость: *Нужно больше стараться!* Тридцать минут минут в полной тишене, не считая надрывные вздохи детей от переутомления, прошли. Переводя дух, Ойкава не мог сосредоточиться на мыслях, тяжёлые вздымания грудной клетки и бысто колотящещеся сердце сбивали. Ещё через несколько минут наступило приятное чувство удовлетворения: тело не сковывали суставы и кости, оно было поддатливо к любым движениям — чувство, будто мальчик мог прямой сейчас свернуть Везувий и Фудзияму вместе взятыми в тонкий пласт. Прилив сил к мышцам и ощущение уверенности — вот, заслуженная награда. И это было видно по довольным лицам остальных ребят: Хаджиме ощупывал бицепс уповая в широкой, до ушей, улыбке, затем он шустро повернулся к Тоору, сверкнув глазами, мол "погляди какой я сильный стал!" — Великое искусство контроля над телом досталось нам от великих прародителей — уважайте эту традицию и выносите пользу из техник, укрепляя свой дух, — Маруяма говорил тихо, но уверенно, видимо только в громкости звука проявлялась его усталость, в остальном же признаки изнурения отсутствовали. Это одновременно и восхищало и пугало — человек-то не молодой, почему ему все так просто даётся? Никто из учеников в свои семь-восемь-девять лет не видел таких профессионалов, Таруяма-сэнсэй, конечно же, учила правильно дышать, рассказывала про основные позы и даже иногда показывала некоторые из них, но на фоне нового преподавателя её старания меркли. Именно в этот момент Тоору проникся глубоким уважением к сидящему перед ним мужчине. Захотел быть похожим на него, как, наверное, и все сидящие в восхищении одноклассники. Надев обувь и косодэ обратно, мальчики построились в исходное положение и практически одновременно поклонились. — Вы все сегодня очень хорошо постарались. Молодцы, — удовлетворяя потребность учеников в одобрении, произнес сэнсэй, — но я бы хотел рассказать вам ещё про одну вещь, ради которой приехал сюда, — уши навострились, — в Токио, город из которого я прибыл, совсем недавно стал популярен новый вид спорта... — Дзюдо??? — Нобуо Оосава попытался пошутить: приемы джиу-джитсу были очень распространены в Японии. *Ну зачем этот невежа перебил учителя со своими глупостями? К чему бы нам рассказывать о дзюдо, если это никакой не "новый вид спорта"?* — Внешне Ойкава лишь в раздражении закатил глаза. Пара человек хихикнули над Оосавой, а тот с дерзкой улыбкой, скрестив руки на груди, пожинал плоды подкола. — Хмм, ну могу и про джиу-джитсу рассказать, если вам совсем не интересно узнать о *волейболе*? — Совершенно без строгости, с хитрыми глазами преподаватель немного наклонился к слушателям. Несколько голосов громко раздались в аудитории: — Нет, нет, расскажите, пожалуйста! — Ну, Маруяма-сэнсэй, не слушайте его, расскажите. — Зачем вот ты опять?! — Недовольный Курихара Ючи ткнул под бок задиру, — дурак. Под напором одноклассников Нобуо смутился: — Извините, я больше не буду. Что такое во-лей-бол? — Он попытался сказать это максимально искренне: хотел произнести новое слово правильно, чтобы все не подумали, что это очередная глупая шутка. Ойкава тем временем наблюдал за пульсирующей от недовольства венкой на виске Иваизуми: он жуть как ненавидел не уважение к старшим, поэтому стоял, сверля глазами сверстников. В другое время Тоору бы не упустил момент раззодорить друга ещё больше, но сейчас ему было слишком интересен рассказ учителя. — Что же, тогда давайте присядем, — сэнсэй жестом пригласил класс сесть в небольшой полукруг перед ним, — как я уже говорил, — продолжил он с лукавым тоном, — я работал при университете Хитоцубаси, в Токио. Кто-то хотел упрекнуть Маруяму в дезинформации, ведь он не говорил о работе в университете, а только про Токио. Но заметивший человека — потенциальную угрозу, желающую снова прервать предысторию, Иваизуми тем же испепеляющим взглядом, помешал это сделать. — Один преподаватель, недавно иммигрировавший из Соединённых Штатов Америки, привез с собой так называемый "волейбол", раньше этот спорт называли минтонет, он один из самых распространённых сейчас в Америке! — Тут учитель слегка понизил голос, — вы должны, наверное, знать, что у Японии и США напряжённые отношения, поэтому император всячески отказывается выводит волейбол в официальные масштабы, но и не запрещает играть. Тоору часто слышал от отца, что многие "заморские" вещи пагубно влияют на культуру их страны, но ничего конкретного про Америку. Он продолжил слушать с небольшим осадком недоверия и осторожности. — Так вот, в Университете... — Хотел бы продолжить мужчина. — А моя мама говорит, что всë привезённое с континента — плохо! — Мэсуиро Абэ — главный задира класса и, в особенности, Хаджиме, слегка оскалив зубы, практически прокричал, — зачем вы нам про это говорите?? — Да, там в этих журналах столько всего, нехорошего, правильно, что бабушка их выбрасывает! — Подхватил ещё кто-то. Шум негодования разлетелся по классу — все принялись рассказывать семейные склоки, браня США. Ива-чан готов был прямо сейчас сорваться и броситься с кулаками на нарушителей, но резкая тишина облагороссудила его. Впервые за день сэнсэй посмотрел строго на учеников: — За рубежом живут такие же люди, такие же дети, как и вы. То что правительства стран находятся в "холодных" отношений, не значит, что люди там хуже нас с вами, — поникло неловкое, виноватое молчание. Ребята, уловив нотки злобы в голосе, мгновенно уставились в пол. Упрекающие глаза мужчины метались по макушкам, опущенных голов. Чего таить, даже Иваизуми стало стыдно, в первую очередь за одноклассников, а во вторую за себя — его мозги тоже были промыты антиамериканской пропагандой, но в отличие от этих дураков он всеми силами противился влиянию, старался доверять реальным фактам, а не слухам. Отчасти получалось. Сэнсэй провёл пальцами по переносице и с усилием выдохнул и уже прежним, спокойным голосом продолжил: — Слушайте, я знаю, что мы живём в непростое время.. Очень прошу, прежде чем делать выводы о каком-то человеке или целой нации! — Он поднял указательный палец в воздух, слегка качая кистью, — узнайте получше все детали, — Мужчина прекрасно понимал, что ребята совершенно не виноваты в своих националистических аспектах: влияние старшего поколения было слишком сильно, а вырабатывать собственные пока для них было сложно, он также понимал, что не имеет права лезть в политику семьи и менять устои — "Слушайся маму и папу", " Делай все, что они попросят", "Не перечь родителям"... Но в глубине души он так устал от этого мира, где всë чаще из поколения в поколение передаётся злость и ненависть к определенным вещам. За свои пятьдесят четыре года Маруяма повидал многого, в особенности сказалась Первая Мировая Война. Он всего-навсего хотел воспитать сострадание в людях — именно поэтому пошел в преподаватели. Многие из этих детей вырастут, оставаясь при своих радикальных взглядах, будут отвергать разнообразие идеологий и следовать только своим нерушимым принципам. И это их право. Но только именно такие люди подвержены жёсткости, именно их совершенно не гибкие умы способны ранить и даже убивать людей иного мнения. Вот что действительно страшно. Разочарование и ещё небольшая примесь отрицательных эмоций концентрировалась в комнате. Поникший вид учителя морально давил на присутствующих, как и мелкий противный дождик, недавно начавшийся, за окнами. По полу заходил прохладный ветер, а доски неприятно заскрипели под ëрзающимися ногами мальчиков. Около двадцати человек выдерживали гробовое молчание, пока лёгкий, высокий голос не решился зазвучать: — А... А вы знали, что первые машины с бензиновым мотором были созданы в Америке... Или.. Ещё вот, первые самолёты были изобретены братьями Райт.. — из напряжённой тишины появился не смелый, тонкий голос Ойкавы, он мял руками пояс хакама (СНОСКИ), глядя в пол. *Зачем я это произнёс?* — Подняв голову, Тоору увидел множество обращённых к нему глаз, не понятно, что выражающих: толи любопытство, толи насмешку, и жутко испугался. Порыскав среди чужих взоров, смельчак наткнулся на дружески-одобрительный вид Хаджиме — это немного успокоило нервы, но давление не прекращалось пока учитель, легка взбодрившись, не обратился напрямую к Ойкаве: — Откуда такие познания? — двадцать пар зениц на секунду повернули в сторону сэнсэя, выслушивая вопрос, а затем снова прилипли к Ойкаве. — Ну..— Что-то мигом щелкунуло в его голове: стеснение проволилось в глубокий ров, а на смену ему всплыла уверенность, — Я читаю книги! — Гордиливо произнес будущий спортсмен. Почему произошла резкая смена настроения не известно никому, в том числе и автору фразы. Какой-то прилив чистого альтруизма захватил его и уносит с собой: *Они слушают меня одного!* — Эти мысли так льстили и манили, что хотелось остановить время и подольше побыть центром вселенной. Все, впетрив глаза, слушали его "интересные факты об Америке". В первые за несколько месяцев Тоору показалось, что сверстникам интересно, интересно слушать именно Ойкаву, прямо здесь и сейчас. Ликование прервал жест Мэсуиро: он резко приложил кулак к ладони и угрожающе зыркнул. Умник тут же замолчал, предполагая, что может произойти после уроков. ...... Полемика сложившаяся на уроке, не дала возможности преподавателю закончить рассказ. Настроение Тоору стало ещё хуже, когда Хаджиме пришлось остаться, для какого-то разговора с Тамурой: домой идти одному. Азоновый воздух после дождя давил на лёгкие изнутри, а энциклопедия, которую парень таскал весь день с собой, мешалась в руках. Переступая через лужи, он пошлепал к тротуару, покидая территорию школы. Ойкава думал о том, как придет домой и продолжит любоваться своим "зведным небом" на потолке, и ещё о том, чтобы мама успокоилась. Ноги медленно и неохотно плелись друг за другом, а глаза безразлично обводили пожухлые листья на корягах и мутные, тяжёлые тучи. Жизнь юноши с самого начала была как будто пронизана безысходностью. Через три месяца после его рождения, в 1931 году, начались военные, антикитайские компании со стороны Японии. Волнения жителей не могли остаться не замеченными — в этой среде жил Тоору. В обществе, где каждый ненавидит всех и вся за пределами страны, оправдывая это "патриотизмом" и "Великим нашим Отцом Хирохито (имп. Сëва)". Даже этот чертов Хаджиме поначалу был тем ещё националистом: благо рассказы Ойкавы, расширяющие кругозор всем слушателям, вытащили друга из этого омута. Тоору всегда мыслил за пределами космоса. Вот и сейчас. Этот мир снова его испытывает: — Эй, умник хренов! — Мэсуиро Абэ с привычной наглостью окликнул парня. Голосовые связки от неожиданности и такого знакомого, в отвратительном смысле этого слова, вжались в трахею. Снова этот ***. — Ты вкурсе, что мнение большинства априори считается правильным?? Мне плевать, кто там твой отец, будь он хоть самим Рюдзином (СНОСКИ), — ещё двое хулиганов по краям подпирали свои бока, — знаешь ведь, что бывает за излишнее самолюбование? Сейчас нужно было принять решение: молча и терпеливо ждать, чтобы компашка отвязалась — что навряд ли, или же бежать, но тогда в следующий раз нападение последует без предупреждения и разглагольствования перед дракой. Ойкава выбрал третий, доселе не используемый вариант развития событий: — Зачем вы себя так ведёте? Вы старше, не стыдно? Постоянно преследовать и унижать меня и Иваизуми? — поджатые жилы не давали настроиться ну нужный, уверенный тембр, — втроём на одного, какие нынче пошли мужчины... Хотя нет мужчин, вот здесь, перед собой, я не вижу, наблюдаю только горстку жалких подражателей! — Голос становился тверже, — сэнсэй сделал замечание вам, почему же делаете козлом отпущения меня? Не хватает мужества подойти к нему?? Конечно! — Уже переходя на крик, Тоору зажмурил взмокшие от обиды глаза, чтобы не видеть троих недоброжелателей. Он кричал это не сколько им, сколько в пустоту мира. Доказывая что-то самому себе и некоторым богам, не утратившим его доверия. Слегка оторопев и нервно переглянувшись, трио вновь перешло в вербальное, переходящее в материальное, наступление: — Чёрт, Ойкава, сейчас мой кулак оставит на твоей девчачьей мордашке такой синяк, что мало не покажется, — Абэ, разминая костяшки, двинулся в сторону брюнета. — Да, давай! Нечисти ему рожу! — послышались одобряюще-подбадривающие голоса Ногути и Кикути. Все ещё находясь внутри эмоционального торнадо, Тоору прижал книгу к груди. Бежать до дома, смысла нет — слишком далеко, его догонят. Остаётся смотреть сквозь мутную пелену влаги на надвигающуюся угрозу и принять ситуацию как должное — безысходность. *—Снова, они снова сделают больно.. * Смелость Ойкавы и в этот раз не сыграла на руку — только подстигнула хулиганов. Но сожаления, как ни странно, не осталось — вместе с громкими словами выплеснулись негативные эмоции, чувство блаженной пустоты подменило их. Сейчас парень, как никогда, был готов принять удар. Прикрыв глаза, он бархатно выдохнул. В следующий момент кто-то, выбегая из-за переулка, обогнув низенький забор, хватает Тоору за руку и бежит, сломя голову, вниз по склону. — Ива-чан?! — парень вцепившись мертвой хваткой в руку Тоору, ловко огибал лезущие в лицо ветки. — Ты блин, вообще дурной или как?! — Крик из-за спины был очень грозным — в стиле Хаджиме, — хотел получить по полной программе? Он буквально тащил за собой растерявшегося парня: — Иваизуми, они не бегут за нами, — предпринял попытку остановить насилие юноша, — ну всё, остановись! Резкий толчок в затылок. И минута на рассмотрение вздымающихся плеч. — Тоору, — сильно контрастируя с прежним тоном, голос зазвучал ласково, — ... Идти сюда, — Иваизуми стиснул друга в крепкие объятия. Что чувствовала в этот момент Ойкава, он и сам не помнит. Сейчас близость была нужна скорее Хаджиме — он устал быть сильным, устал беспокоиться, устал ждать благополучия. Действительно, Тоору никогда не видел слезы товарища, он всегда был сильным, был поддержкой и опорой. Но в душе понимал, что даже такие как Ива-чан дают слабину, только не на показ. — Нам завтра кабзда, — отстраняясь от брюнета, Хаджиме похлопал его по предплечью. Лëгкая улыбка растеклась по запыхавшемуся лицу. — Пошли домой. Уставшие и голодные они направились вдоль лесной полосы. *** — Мааама, я дома, — протянул Тоору, заходя во двор — тишина. *Как же хочется есть... * Мельком оббежав пристрои, Ойкава направился в кухню — и здесь нет. *Наверное, на работе.* Он направился к себе, когда вспомнил, что самостоятельно готовить родители всячески запрещали, ввиду "криворукости". "Звезды" висели на своём месте, но что-то было не так, определенно не так. *** — Что же, дайте подумать, мы так и не сдвинулись с места на прошлом уроке, — Маруяма-сэнсэй