Что-то, скрытое за курганами

      — Олег Викторович! Грунт смыло в раскоп и испортило всю архитектуру*, — заминался обтекающий грязью второкурсник, одетый нелепо и абсолютно невзрачно. Свободные штаны на его полуголом теле (очень вытянутом в высоту, но нескладном, пухлом, ещё не привычном к физическому труду) выдавали шуршанием каждое подрагивание коченеющей ляжки. Студенты боялись Скобелева, и даже те, что поумнее, всё равно выдерживали уважительную дистанцию.       Профессор нахмурил брови, жёсткие и густые, как щетина старой выцветшей щётки. Он пожевал губами, пока пальцы искали подвешенные на груди толстые очки.       — Вы, кгхм (Скобелев, наслаждаясь собственной властью, нет-нет да смягчал горло, чтобы не звучать уж совсем угрожающе), всем курсом не задумывались, зачем у раскопа постелили брезент? Нет, не чтобы вы ходили босые как у себя по домам. Грунт, дружочек, бросается на брезент и отсматривается… Да… И ничто не мешает его оттащить на случай вот такой оказии, — он сделал жест кверху, подобный замедленному и сдержанному всплеску руками у священника, тихо экстатирующего под мантией от чтения литургии.       «П… понял», — отозвался студент, и, сделавшись как будто сильно меньше, улизнул под неподвижным, бесстрастным взглядом Олега Викторовича. Забавно, не более. Когда все скрылись из виду, прячась от непогоды, Скобелев сам вынырнул из-под тента над своим обзорным местом. Ливень застучал по ковбойской шляпе и покатился с желобов плаща сперва тяжело, но он очень быстро поглотил и принял в себя профессора, сделав бесшумными его передвижения. Наконец, лить для Скобелева он как будто перестал, словно бы вокруг него образовалась прослойка сжатого воздуха — но лишь сильнее ударил по полевому лагерю археологов. Ученические раскопки почти всегда оборачивались такими сюрпризами: трещащее сухое лето с тяжёлым травяным воздухом разрождалось штормами или грозами с градом. Немолодой академический состав в общем переносил лики природы стоически, студенты — с неизменным застуживанием никакущих мышц и травмами суставов, неожиданно хрупких в их первые двадцать.       Скобелев гулко выдохнул в усы, не разжимая зубов, издав тем самым глухой рык гортанью. Он поднимался на скользкий пригорок, и был сосредоточен и чуток к своим движениям. Где-то очень вторично, на задворках сознания, он перемалывал свою ярость, досаду, похожую на раздражение.       Б-ские курганы, возможно (или, скорее, «очень вероятно», как показали раскопки бронзы конца нулевых — начала десятых), и имели неслабый археологический потенциал, однако не представляли научного интереса для Олега Викторовича, русиста поздних средних веков и начала нового времени. Что они могли ему открыть? Наконечники и ножи из кремня, очень похожие на ископаемые осколки стеклянных пивных бутылок? Быть может, даже железные — совсем ничтожный заоксидированный хлам, забавный с чисто исторического интереса (доказывает первобытные миграции на восток Русской равнины из Курщины, или, быть может, даже откуда-нибудь с уральского востока, где в обилии были железные руды). Вновь: забавно, но не более. Коллега Скобелева, археолог Бехтерев трясся над идеей разыскать руками студентиков что-нибудь из упряжи или даже целый погребальный комплекс с лошадьми и повозками. Можно сказать, что тема колесниц в Черноземье трепетала в современной научной повестке, но фактически, кроме её первооткрывателей и перводвигателей, она была во внимании лишь парочки аспирантов.       Кроме тем сомнительной перспективы, Бехтерев Михал-Владимыч (полный тёзка Михаила Круга, и такой же округлый, только старее) сотрясался над будущими втораками, был тревожен, весьма приветлив и ласков с ними. У него был зычный сильный голос, но — абсолютно лишённый причитающейся командной резкости. Если бы не повальные незачёты первого экзамена по его дисциплине, археолога Бехтерева обязательно именовали бы «батей» или даже «папашей».       А вот Олег Скобелев с каждым новым учебным годом прирастал зловещими прозвищами вроде беса и старого чёрта. Ещё его за глаза называли зверем, и… мало кто из студентов — из живых — в точности представляли, насколько это оправданно и точно.       «Был такой в одиннадцатом веке полоцкий князь, Всеслав Брячиславич, — любил рассказывать профессор мягко и вальяжно. — Его называли «Всеслав Чародей», и в летописных текстах приписывали ему свойство превращаться в лесных животных и по-разному бесчинствовать на земельных наделах недругов. Мы понимаем, что здесь сохраняется старый характер дружины как очень мобильной свиты, приспособленной к ведению разнообразных диверсий в, в том числе, лесистых местах…».       — А кто, ребята, назовёт самого ненавистного лесного хищника? Даю подсказку. — Профессор не произносил этих слов, но его голова дарила ему чувство акустики университетской аудитории. Его голос звучал для него и патокой, и далёким колокольным набатом. — Правильно, волк. Конечно же. Спасибо, Маша.       Его руки, ошибочно кажущиеся мягкими под густой паутиной волос, уже расстегнули ремень брюк и высвободили полувставший член. Обнажив вертикальную пару клыков, Олег метко уронил длинную нить слюны, которую втёр сильными пальцами в уретральное отверстие и вдоль головки. Другой, свободной рукой, он стаскивал с плеча ставший ненужным плащ. Вообще всё сейчас было ему лишним: поджарое тело профессора, лишь слегка покрасневшее на холоде, было совершенно устойчиво даже к околонулевому холоду. Он красиво сгорбил гибкую спину, стягивая на весу сапоги; казалось, что широкий треугольник шерсти на ней сей же час растянулся от загривка к копчику.       Ягодицы — два сплошных узла мускулов — напряжённо дрогнули, когда профессор попробовал согнуться над телом студентки. Тело тоже было почти белым, но не так, как благородная седина Скобелева, а скорее, как будто вобрало в себя яично-мучную замесь на кипятке.       А ещё — семя. Прогорклое и совершенно стерильное, вязкое и серое, как мыло в рукомойнике. На запах оно было как гниющее заживо дерево. Возможно, каштан конский.       Скобелев задумчиво провёл пальцем по шву влагалища и загнал по ноготь палец ей в анус. Глина, — без всяких пошлостей, чернозёмная глина. Олег усмехнулся своей находке: прежде, чем сломать ей шею, он глубоко затолкал внутрь жертвы целый кулак глины, которая изобильно выстилала овражную расщелину, каждый ебучий курган и каждый раскоп повсюду. Закупорка сохранила его пиршество в относительной чистоте.       Конечно, эта находка принадлежала не ему, а природе. Как и древние русичи, Олег Викторович хорошо знал эту подробность из жизни медведей.       Медведей, кстати, он убивал тоже. И да: самыми опасными, ненавистными хищниками были отнюдь не они.       Итак, Олег перевернул тело на спину, на изнанку своего плаща. Маленькие, но стоячие груди опрокинулись в ту же сторону, куда очень удивлённо смотрела мёртвая голова, вся в грязных разводах из-за лившихся слёз (и немножечко из-за дождя). Золотые волосы в косой дерзкой стрижке больше не были золотыми: они запутались в драке и свалялись в несколько жухлых косм, сероватых от пыли и липкой плёнки спермы. Нижняя челюсть её, розовая, как от ягод, наверное, до сих пор кровоточила: крепкое сжатие Скобелева буквально-таки размозжило губу о её собственную стенку зубов, поэтому нижняя губа замёрзла повисшей и оттопыренной, как кусок тесьмы. Часть зубов также пострадала и ввалилась вовнутрь. Язык девушки Скобелев хотел вырвать с корнем, но, прощупывая нёбо и слизистую ткань рта, передумал и спустил ей за гланды. Он удовлетворил себя тем, что двумя руками сжал и уничтожил трахею, рассыпав её как тонкостенный бокал (или как черепичный музейный мусор, осыпающийся от чересчур сильного сжатия, как юбилейное печенье).       И увидел Бог, что это хорошо: Скобелев кончил, просто наслаждаясь своей работой. Однако неприятный зуд не покидал его яиц и промежности (здесь ему стало отчётливо, аж до нервной дрожи в том же месте, недоставать бутылки водки, со спиртовым раствором внутри или без него. Плотное, почти непрозрачное стерильное стекло никогда не ведёт себя так… по-предательски и жалко, не разламывается на куски и не хрустит). Его бывшее безучастно-безмятежным лицо снова собралось в угрюмые складки на переносице, но только на этот раз на самом деле впалые щёки (незаметные за стриженой бородой) образовывали короткую хищную пасть. На белках глаз лопнула пара капилляров, но Олег, разумеется, этого не чувствовал.       Старый атлет лёг плашмя на студентку и попробовал потереться ездящей в кулаке головкой о её лобок, однако ощущения, как от крестьянского совокупления с землёй и снопом травы только разозлили его и подстегнули накатившую жажду крови. Он наступал коленями на её грудь. Он беспорядочно избивал её молочное тело звонкими шлепками наотмашь. Ладони сочно пружинили по коже, мясо, жир и органы под ней превращались в однородную отбивную. Если бы в теле ещё циркулировала кровь, сосредоточившаяся во внутренних разрывах брюшной полости (из-за чего студентка казалась чуть полнее, чем была при жизни, или пострадавшей от кишечного вздутия), она вся покрылась бы одной сплошной лилово-зелёной гематомой.       Член давно опал, но мужчина, распалив мускулатуру как жар в кузнечном горне, только раззадорился и не собирался прекращать. Его свитое из мышц тело, спрятанное под оболочкой семидесятилетнего мягкотелого профессора, повторюсь, всё горело, и жар этот искал выход. Подскочив, как наэлектризованный, хищно озирающийся и утративший все человеческие черты, Олег Скобелев снова набросился на труп. Его когтистые пальцы влезли в вагину несчастной, и не сразу, не с первой попытки, он упёрся ими в стенку и так попробовал надорвать промежность сокрушающим рывком — раз, другой, третий, но ткани, предназначенные природой для деторождения, оказались беспредельно прочными и эластичными. Он грохнулся оземь и начал помогать себе зубами, презрительно плюясь от набивавшейся под язык грязи. Наконец, перетерпев судорогу от холода и злобы, Скобелев встал на колено, притянул к себе труп и начал врезаться, как мог глубоко, в тесные внутренности, раздирая и царапая всё, что попадалось на пути его пятерне. Проткнув брешь в брюшную полость, он вырвал руку с клочками слизистой на ней. Вслед за рукой наружу медленно просочилось вязкое месиво, похожее на выкидыш или на плод, перемолотый в кашу хирургическим абортом. Забавное сходство, но не более.       Ставший снова хладнокровным как удав, Олег Викторович ловко подобрал одежду и в пару скачков мощных ног выбрался из оврага обратно на склон, спустившись по другую его сторону, против ветра. Следов на мокром чернозёме он совсем не оставлял. Во всяком случае, человеческих.       Иронично, но кости легче всего спрятать на полевых археологических выездах. Сами судите: многие гектары перекопаны на десятилетия вперёд. Рельеф земли искусственно денатуризован. Студенты же, как солдатики в увале, все две или три недели практики линяют от работы в ближайший облцентр. А уж разрыхленного грунта для утрамбовки тела так, чтобы его не нашли до той поры, пока оно само не станет предметом археологического интереса — полные возки да мешки из брезента, хорони на здоровье.       И это, кстати, уже более чем забавно.